Downloaded from YTS.MX
Official YIFY movies site: YTS.MX
СТЕНДАП-КОМЕДИЯ NETFLIX
ПАНАЙОТИС ПАСКОТ: «ПОЧТИ»
Я не умею целовать девушек.
Это пугало меня с детства.
Поцелуй с девушкой — это страшно.
Я познакомился с одной, она мне очень нравится.
На первом свидании я не смог ее поцеловать.
Я пытался.
Она не поняла, что я делаю.
Первое свидание — не смог.
На втором свидании я тоже не смог.
Мы назначили третье,
и по дороге я ощущал такое давление.
Чем больше свиданий,
чем больше попыток,
тем сильнее давление.
Как с водительскими правами.
Если не сдал один раз,
ты продолжишь учиться.
А трижды? Езжай автобусом, геморный ты.
Кто не сдал несколько раз?
Похлопайте. Ну же.
Есть чем гордиться!
«Мы не знаем знаков!»
Кое-кто поднял руки. Вы просто не…
Вы не дослушивали инструктора.
Я знаю, как вы провалились. Слушайте до конца.
«И поверните…»
«Блин. Я хотел сказать "направо".
«А вы повернули налево. Но там была начальная школа.
«Вы переехали восемь детей. Ой.
И беременную женщину
с двойней — итого десять детей!»
Я много раз завалил экзамен из-за параллельной парковки.
Она меня пугает.
Я понял, что параллельная парковка — символ,
сродни поцелую: когда это не может сделать мужчина,
то он не настоящий мужчина. И это смешно.
Ужас поцелуя, что если не вышло,
ты не скажешь: «Подожди, я попробую еще раз.
Теперь поцелую с угла!» Нет, так нельзя.
Или чтобы за ее спиной стоял твой приятель, и так:
«Давай-давай…
Стоп. Глотка».
Нет.
Третье свидание —
не смог поцеловать.
Я чувствовал себя нелепо, и дома выплакался соседу.
Обычно мне трудно открыться.
Легче, так как сосед — мой лучший друг.
Он был как всегда на месте.
Ему 40, и я его обожаю.
Я сказал ему: «Кажется, я боюсь момента поцелуя с девушкой».
Он дал хороший совет:
«Не бойся момента, когда поцелуешь девушку».
Я сказал: «И?» А он: «Да».
Это не совет. Это отрицание. Это ни о чём.
- «Мама, я боюсь темноты!» - «Не бойся, Тимоти.
Иди назад в пещеру».
Он мне сказал:
«Ты попросту боишься быть отвергнутым.
В четвертый раз пригласи ее сюда, я буду у себя, слушать не буду».
Я сказал: «Это ты странно сказал, но ладно».
«Она позвонит, откроешь.
Усадишь ее, она будет долго говорить.
Посмотри ей в глаза. Потом перебей ее.
И скажи:
"А теперь соси мой член"».
Нет, я шучу!
Он сказал мне…
Может, мне всё шоу таким голосом говорить? Он сказал…
«Ты перебьешь ее и скажешь: "Извини,
я могу тебя поцеловать через три минуты. Говори".
Если она скажет: "Спасибо, нет," — не целуй».
Очень хорошая техника на основе согласия.
И говорит: «Но если она…
"Ладно".
Если перейдет на высокий голос, она счастлива».
Это фраза женоненавистников 80-х.
Типа: «Если виляет хвостом — хорошо».
Тупо неандертальцы.
Единственный совет.
Назначил четвертое свидание. Стресс.
Она опаздывает — показывает класс.
Было время подумать за дверью.
Я понял, почему не умею целовать приятных мне девушек.
Из-за моих родителей.
Это единственная пара, которую я видел.
Вместе 30 лет, а я не видел, чтоб они целовались.
Ноль знаков внимания.
Они типа любят друг друга, но ничего безумного.
Они как коллеги по офису, которым босс сказал:
«Так, вы двое,
к понедельнику создать семью».
А они: «Ну, босс сказал!»
Я не понимаю динамику в их паре.
Иногда я обедаю дома. Я звоню в дверь.
Они открывают: «Привет, сынок!»
Как будто Симс. Это так странно.
«Как ты?»
«Был в порядке…»
Я вижу их и думаю: «Как вы меня зачали?»
В моей семье шестеро детей.
По одному зачатию каждые три года: для меня это слишком математически.
У меня есть теория.
Раз в три года
родители снимают конференц-зал.
Надевают строгие костюмы и…
Типа секс-клерки.
Не представляю ничего, кроме клерков.
Радостных. «Привет».
Рукопожатие. Отец может что-то потереть.
Она берет это в жменьку, потом наносит.
Ложится на спину, и идет инфузия.
Такой себе чаёк.
Фруктовый чай мамы.
Это моя теория. Не знаю.
Мне можно, это моя мама.
Но мне не нравится, что вы смеетесь. Нет.
У них любовь.
Но они не смотрят друг на друга. Я подразниваю маму этим.
Я люблю дразнить маму, особенно этим.
Иногда я специально ее завожу.
«Ты не любишь папу. Ты никогда не смотришь на него.
Скажи мне. Я твой сын. Давай поговорим».
Она слетает с катушек: «О чём ты? Зачем?»
Он в двух метрах, а я говорю «Эй! Ты его не любишь?
Можешь всё сказать мне, даже если я сплю! Поговорим!»
Она в сердцах сказала:
«Ты ничего не понимаешь, мелюзга.
Любить кого-то, Панайотис, — не значит смотреть ему в глаза.
Смотреть надо в одном направлении.
В одном направлении».
Трогательно.
Она сказала это, и я был тронут, но не показал эмоций.
Я странно отреагировал.
Я просто толкнул маму
и сказал: «Какие глупости говоришь!»
Я кричал ей в лицо
сдавленным голосом,
как у старушки-расистки.
Дамочки, которая открывает ночью ставни:
«До фига арабов!»
Знаете такую даму? Такой у меня был голос. Сам собой получился.
Хуже всего то, что дама права.
Ну, мама! Моя мама права!
Простите. Ой-ой.
Я их путаю, да и они — один персонаж. Но это…
Я пошутил! Ладно!
Недавно я понял, что значит смотреть в одном направлении.
Мы ужинали дома у родителей.
Мы ели молча, потому что не умеем общаться.
И…
Последние 15 лет каждое лето
мама арендует домик с прудом, чтобы папа мог порыбачить.
Это любовь? Понятия не имею.
В этом году она не успела. Прудов уже не было.
А мы еще не знали. Стояла полная тишина.
У мамы была какая-то глубинная печаль.
Она глянула на отца, глубоко вздохнула, и так:
«Ну вот,
ты прости, но я не нашла домик с прудом».
Он тогда ел.
И он сказал ей: «И?»
Она говорит: «Ну,
я не нашла домик с прудом, чтобы ты мог рыбачить».
А он говорит: «И?»
А она: «Ну,
он дурак или что?
Ты же любишь рыбачить».
Он говорит: «Нет».
У мамы начал дергаться глаз.
Она говорит: «Да.
Любишь. Я 15 лет брала домик с прудом, чтобы ты рыбачил».
«Я рыбачу 15 лет,
потому что ты 15 лет снимаешь дом с прудом!»
А что еще делать в Пуату-Шаранте?
Его стало трясти. Он встал. И пошел спать.
Я ел. Я был в шоке.
Я им сказал: «Это в одном направлении?
Да вы косоглазые.
Предупреждаю».
С таким примером куда уж мне целовать девушек.
Я стараюсь, но пока нет.
Четвертое свидание, я жду за дверью.
Пришла, чмокнул в щечку, усадил.
Она красавица.
Я скрываю волнение.
Я должен ее перебить. Трехминутная техника от соседа.
Но я стесняюсь.
Не всегда, но если она мне нравится, да.
И я уговариваю себя.
«Давай. Ты сможешь.
Просто перебей ее. Это несложно. Обратный отсчет.
Сто».
Я смотрю на нее и так:
«Эй!»
Громче, чем надо!
Она подпрыгнула. Глянула.
Клянусь, правда.
Я запаниковал. «Эй!»
Она: «Что такое?»
Отвечаю: «Мне нужно в туалет».
Я импровизировал. Руками делал так.
Я заперся в туалете.
Думал там секунд десять: «Что ты натворил?
Что это было?»
Подкрался новый страх. Мысль:
«Она услышит, что я ничего не делаю. Не поверит!»
Возникла идея. Взяв стакан от зубных щеток,
я наполнил его водой и
стал выливать.
Я подумал: «Тебе к психиатру, Панайотис.
Уже пора».
«Ты притворяешься, что писаешь, ради девчонки, которой плевать,
из-за боязни поцелуя. Беда».
Я возвращаюсь в гостиную. Нервничаю.
Хочу писать
из-за звука струйки воды, вылитой в унитаз.
Поэтому…
Но я же не могу смыть дважды подряд. «Нет,
это не не то, что ты думаешь. Я сразу много не писаю.
Лучше дважды немножко писну с перерывом посередине.
Сперва эдакий "первый пи-пи",
потом останавливаюсь, а когда становится щекотно, я снова писаю.
Это "второй пи-пи".
Мне так нравится. Это моя фишка. Моя.
Моя территория».
Нет.
Я возвращаюсь в гостиную.
Я потею.
Я смотрю на нее и, не знаю, уже не боюсь.
Я перебиваю ее: «Извини.
Я могу поцеловать тебя через три минуты. Говори».
Каков жеребец!
А она так…
«Ты такой странный!»
«Ладно».
Будто неандерталец,
я слышу мысль в своей голове: «Ну запищи!
Давай, милая!»
Как быстро можно стать этой дрянью!
Я видел по ее глазам, что она хотела.
Я не боялся отказа. Это был милый момент.
Две минуты. Сердце колотится.
Две минуты и 30 секунд, 40 секунд.
Две пятьдесят.
Тринадцать минут.
Она смотрит на меня, типа: «А мы не хотели…»
Я не смог ее поцеловать.
Я вас слышал.
Я не боюсь!
Я не боюсь поцелуя! Я боюсь быть уязвимым.
Убежден: когда целуешь кого-то…
Я про настоящие поцелуи. Нечасто бывает, но видно.
В животе трепещет.
Это твой самый уязвимый момент в жизни.
Ведь одним действием,
таким символичным и глупым, как…
Ты изливаешь массу чувств
от мыслей о человеке неделями или месяцами.
Находишь смелость выдать их на блюдце с каёмочкой.
Смотришь в глаза.
Смиренно ждешь нужного момента, чтобы подать это блюдце.
Ужасно, что она может сказать:
«Нет!»
И ты вроде: «Всё хорошо. Ничего ужасного.
Так бывает.
Ага. Шутишь? Кто не рискует — шампанского не пьет.
Да, Сильви, ты шутишь?
Можно я пойду спать? Такой тяжелый был день.
Мне это забрать? Конечно.
Шутишь? Я ничего не разбил.
Нет, разбилась только моя уверенность в себе».
Меня это пугает.
Меня это ужасает.
Я недавно узнал, что когда кого-то целуешь,
бактерии в…
Вам это не понравится.
Бактерии изо рта того человека
живут в тебе еще четыре года.
Все, кто целовал лузеров, сразу так: «Что?»
Что мелет тип в заправленной футболке? Что, Стив Джобс?»
Это правда.
Дома погуглите.
Ваши рты полны людей из прошлого.
Ваши рты — это Airbnb.
Я — маленький домик.
Посетителей мало. В Пуату-Шаранте.
«Привет!
Добро пожаловать в "Три Лаванды"!
Как доехали?»
Это я.
Я не смог.
Нет ничего хуже, чем неудачный поцелуй.
У нее утром работа.
Я провел ее до двери. Она остановилась в последний раз.
Я целую ее в щеки. Ужас.
Она: «Что ж, увидимся в следующий раз».
Я говорю: «Да».
Потом я захлопнул дверь.
Вышло, словно я ее по попе хлопнул. Нет.
Я фиговый мим.
Ага, чмоки — никак, зато: «Оп, принцесса.
Выметайся, а то вымету. Домой без приключений». Нет.
Просто я хреновый мим. Не умею хлопнуть дверью.
А так похож на Паспарту, не знаю…
Оп-па, нет. Не-а.
Я захлопнул дверь. Так.
Тут мой сосед открывает дверь. «Что случилось?»
- «Я знаю, что ты слушал». - «Да».
Он больше не врет.
Кризис среднего возраста. Правда так и прет.
Говорит: «Я слышал, она запищала.
Она этого хотела. Значит, страх был только в твоей голове».
Это меня выбесило. Говорю: «Ты мне не отец!»
Он наказал меня и отправил спать.
Я не мог уснуть.
Бессонница. Она сводила меня с ума. Вообще-то, слово не то.
Бессонница. Это ложь.
Это как комбинезон, скрывающий правду.
- «Усталый вид, Бертран!» - «Да, бессонница. Ничего».
А скажем правду?
Поучимся говорить: «Да.
У меня сейчас проблемы в жизни,
но я боюсь думать о них днем.
Вот и думаю по ночам.
И плачу.
Поскольку я лежу в постели, слёзы текут мне в уши,
и я слушаю свою печаль.
А твой отпуск в Севенне как?»
Выигрышная же ситуация.
Просто говорю.
Я разозлился.
Папа всегда говорил нам: «Всё только у тебя в голове».
Мы подходим к нему. Он: «Грустишь?
Всё в твоей голове.
Нет смысла плакать. Это не поможет.
Швы наложили?
Всё в твоей голове».
- «У меня кровь». - «Всё в твоей голове».
«Была в голове. Теперь она вытекает».
У моего отца старомодное представление о мужчинах.
Для него мужчина мужественный,
самоуверенный, чуть смешной, немного бабник,
только не ранимый.
Отец отрицает две вещи.
Он отрицает чувства. Для него их нет.
И лежачих полицейских.
Их тоже нет.
Лежачий полицейский, мы едем 70 километров в час.
- «Лежачий полицейский». - «С чего ты взял?»
Приходится доказывать, что я ударился лбом о потолок машины.
Это сводит меня с ума. Не так давно
мы вышли из кафе. Он заказал кофе с собой.
Даже не знаю почему.
Он полюбил говорить: «С собой. У меня нет времени».
А время есть.
Я знаю его расписание.
Времени полно, толку мало.
Мы в машине. У него кофе. Тут лежачий полицейский.
И на его бедре я увидел
маленькое пятно от кофе.
Я вскипел. «А это не лежачий полицейский?
Ладно, прости. Один вопрос.
Почему на тебе пятно от кофе?»
Он ответил… Это не шутка.
Это просто жизненный момент.
Он сказал мне…
«А я так всегда пью кофе».
Ему уже на всё пофиг.
И вот для него мужчина — такой.
«Я прав, потому что я так сказал!»
Он начал учить нас этому так рано!
Мне было восемь лет. Мы были в отпуске в летнем домике.
Смеетесь над моей жизнью, ладно.
Мы с отцом и братьями гуляли по лесу.
Не веселая обучающая прогулка,
какие, надеюсь, вы все любили в детстве.
«Дети! Все сюда!
Это хвойное дерево».
Нет. Хотя и глупо шептать из-за дерева.
Мы просто шли друг за другом, строем,
молча 45 минут в лесу.
Мы так боялись.
Мы, как заложники,
шагали выпадами, думая:
«Колумбийская армия — добрые люди. Дают по пять минут физнагрузки в день.
Совсем не как во времена Ингрид».
Один из моих братьев заплакал. Это бесит моего отца. Он кричит: «Эй!
А ну, не плачь!»
Что с точки зрения воспитания бесполезно.
Ни один в мире ребенок не сказал: «Ах да!
Это ведь так глупо! А я сам не додумался!
Кран закрыт!
Очень приятно. А вы кто?
А, папочка!»
Нет.
Если ребенок так говорит, бегите.
Он издевается. Стебется над вами. Плохой знак.
Брат плачет.
Отец разозлился, подошел к нему и говорит «Эй.
Всё в твоей голове. Не нужно показывать это остальным».
Делает паузу. Смотрит на нас. И говорит: «Преподам вам урок».
Он снимает штаны.
Расслабьтесь, это совсем не то.
Во всех моих детских историях
папа был в семейных трусах, но у кого как.
Он скинул штаны и говорит: «Эй!
Смотрите на меня!»
Он не пил, он так всегда говорит.
Мы видим, как папа идет в лес в своих семейках,
весь природный, как горностай.
Он всегда был слишком волосат. Нам уже любопытно.
Через 20 метров он встал и кричит:
«Тут овраг с крапивой!»
И заходит туда.
Трется по всему оврагу.
Это странно. Мы видим его по грудь. Страшно.
Он вышел, подошел к брату: «Эй!
Я разве плачу?»
Мы думаем: «Кто бы вызвал службу защиты детей?
Всего раз. Нас разделят, но мы будем в безопасности».
Нет. Было страшно. Мы сказали «Нет,
- ты не плачешь». - «Я не плачу, да?
Вот, это и есть мужчина. Не плачешь, даже если хочешь.
Если вы покажете, что у вас внутри, мир сожрет вас заживо.
Всем ясно»?
В тот момент мы все начали плакать один за другим.
Он нас пугал. Огромный зудящий пунцовый мужик.
Он орал: «Что вам непонятно?»
Как Филипп Эшебест в шоу «Кошмар на кухне».
Нас встретила мама. Она увидела всю картину издалека.
Мужа в семейных трусах,
который плачет и еле держится перед своими рыдающими детьми.
Брата, просто так снявшего штаны.
В каждой семье не без уродца.
Он снимал штаны, пока никто не смотрел.
«Мама!
Мама, смотри!»
Этот мой брат… Это был я.
Я рано нашел свое призвание.
В тот день родители поругались. А я кое-что понял о парах.
В конечном итоге мы часто совпадаем
со своей противоположностью.
Не знаю почему.
Так и мои родители. Отец скрывает чувства.
Подавляет. Закапывает.
Но если чувства у мамы: «Вот, держите.
Вот вам моя душа нараспашку.
Стойте, прежде чем уйти, дерните за нить. Это нить моей жизни».
Она живет в мюзикле.
Всегда показывает всё. Заранее. Всем.
Это неудобно. Как случайная встреча с нудистом.
Знаете, как это?
Идешь на пляж, как…
На пляже пусто. И он в полутора метрах от тебя.
Тянет руку. «Привет. Жан-Клод».
Ага!
«Я уже видел твой член, так что твое имя не имеет значения.
Учись расставлять приоритеты при знакомстве. Это важно».
То же самое.
То же самое с чувствами. Слишком много всего сразу.
Мы недавно были на гастролях и ужинали с менеджерами театра.
Один господин опоздал на ужин,
и он был полон информации и эмоций.
Мне было не по себе. Привет, рад знакомству. Ги.
Извините, я опоздал.
Я подписывал документы о разводе с женой.
Ну, с бывшей женой. Эй, я играю на кларнете!»
Весь ужин мы думали: «Ги, хоть трусами эмоции прикрой.
А то они прям яйцами светят.
Еще не время».
Моя мама заранее делилась переживаниями.
Она спровоцировала экзистенциальный кризис моих школьных лет.
Мы были в машине вдвоем, ехали в музыкальную школу.
Я хотел сесть сзади. Как всегда.
Она блокирует дверь машины и говорит: «Знаешь что?
Садись впереди».
Впервые в жизни!
Помните, какой это был огромный шаг?
Я спросил:
«Ты уверена?»
Она сказала:
«Да, уверена».
«А почему мы шепчемся?»
Сажусь в машину. Я в шоке.
Я такой: «А вот мы и на месте!» Я был так счастлив.
И тут же мысль: «Скоро буду платить налоги».
Я рос в страхе перед налогами.
Папа открывал перед нами расчеты и говорил:
«Радуйтесь, пока вы дети. Настанет день, и вас загребут».
Он шел спать и оставлял нас в атмосфере тайны.
Вечерами под одеялом мы с братом часто думали: «Налоги нас загребут?
Я не знаю, как это. Не понимаю.
Мы в машине с мамой. Едем. Жарковато.
И я радуюсь, что могу открыть переднее окно.
Сзади окно для неудачников.
Сзади оно…
«У меня нет денег на автоматическую систему.
Я использую ручной труд».
Для бедняков.
Помните, когда вы обнаружили…
И сразу из вас попер пафос.
Дразнить тех, кто сзади. «Если сильно дует, я закрою».
Мим я хреновый. Простите.
Будто я сую палец в глаз корове.
И неясно, может, ей это нравится. Непонятно.
«Нет, прекрати!»
Или: «Ого!
Еще! И во второй тоже! Да!»
Я могу так еще минут пять, но очевидно,
что это будет уже самодовольством.
Я хотел ваше мнение. Это важно.
Больше не буду… Нет!
Просто…
Что мне думать, если звукам больше хлопают, чем шуткам?
Но я понимаю. Думаем мы одинаково.
Ну правда, ткните пальцем корове в глаз. Извините.
Я прекращу. Да она и не отреагирует.
Спорю с кем угодно. Я в этом уверен.
В поле, например.
А она такая…
«Чёрт, я не вижу справа. Что за…
Во блин!
Могу поклясться, там было дерево! Не вижу, странно!
Ух ты!
Оно вернулось! Всё хорошо! Всё нормально».
Ладно, сосредоточимся. Вы отвлеклись.
Я опускаю окно.
Я в машине с мамой.
Я опускаю окно.
Чувствую теплый летний ветерок на голове.
У меня возникает идея. Глупая.
Но отсылка ясна. Начало американских фильмов.
Пустынная дорога. Два типа в кадиллаке. Кожанки, «Рэй-Бэны».
Играет громкая рок-музыка.
Они опускают окна, выставляют руки:
«Свобода!»
Я так хочу это сделать.
Я вот настолько открыл. Потому что мама больше не позволит.
И незаметно
я высунул три пальца вот так,
как осьминог при побеге из японского ресторана,
и я смотрю на маму…
«Свобода!
Но совсем чуть-чуть!»
Мама открыла свое окно, и меня засосало.
Будто хочет, чтобы я выпрыгнул.
Моя рука полностью снаружи.
И у меня есть идея! Я говорю себе «Я сделаю это».
Мне пофиг. Я положил руку на крышу.
И сказал себе: «Ого. Успокойся, чувак.
Налоги тебя загребут, осторожно».
Мама включила музыку.
Песню «Эй, Джуд» группы «Битлз».
Одна из лучших песен. Один из моих любимых моментов в жизни.
Я взрослею. Начало лета, возможности.
С мамой. Смотрю в том же направлении.
Нам всё по кайфу.
Погожий день, классно.
Она убавляет громкость и говорит: «Знаешь что?
Похорони меня под эту песню».
Небольшой экзистенциальный кризис.
«Вообще-то, я не люблю сидеть впереди.
Она говорит со мной. Я против».
Она видит мой ступор. Убавляет громкость.
«Эй, успокойся.
Всё хорошо.
Не только мама умрет. Мы все умрем».
Мама всегда говорит больше, чем нужно.
У края обрыва надо остановиться.
Она не понимает дискомфорт других —
утратила социальные сенсоры.
И зарывает себя всё глубже с каждым новым предложением.
Она мне всё это сказала. Ей стало легче.
Тут я понял, почему у мамы нет проблем с психикой.
Она перекладывает их на нас.
Это очень умно. Для этого и нужны дети.
Жизнь — это эстафета поколений.
Через время это надоедает. «Вот, малыш, это тебе!»
- «Что это?» - «Травма!»
Думаю, это так.
Я до сих пор вижу этот образ в кошмарах.
Мама вышвырнула меня на тротуар, сама уехала под «Битлз».
А я думаю: «Мы все умрем».
За мной выходит учитель аккордеона. Вот-вот начнется урок.
Шесть лет аккордеона.
Результат ожидаем. Вы смотрите на меня многозначительно:
«Видимо, отличное детство!»
Я хотел играть на гитаре.
Как и все парни, чтобы заняться сексом. Для этого и нужна гитара.
Гитара — это подтекст.
В ней история.
Гитара — это фаллический объект,
с которым играешь на пляже, глядя кому-то в глаза.
Она рассказывает.
А это…
Поверьте, это не тот подтекст.
Это сродни: «Я приготовлю любой паштет».
Не та атмосфера.
Шесть лет аккордеона ради счастья отца.
Когда мы были детьми, папа не одобрял детские дела.
Наше счастье было не в приоритете.
Счастье можно, но потом.
Он хотел, чтобы мы, дети,
строили будущее счастье взрослых, которыми станем.
Я решил: «Я покажу ему, что я взрослый.
Выберем взрослый инструмент». Бац.
Я аккордеонист.
Так говорят профи.
Глупо. Вы видели взрослого с аккордеоном?
Не бомжа?
В детстве я провел сотни часов
с 9,5 килограммами матового металла, сминающего мне бёдра,
играя послевоенные песни.
Аккордеон: послевоенные годы. Тебя туда отправили.
Песни такие:
Культи бойцов Авиньона
С фронта вернувшихся к нам
Всё в нём ужасно.
Это бездонный колодец меланхолии до самой смерти.
Хуже всего было уйти из школы с друзьями,
дойти вместе до музыкалки,
поскольку мы все были белыми,
потом они идут на уроки гитары,
выхваляясь: «Перецелую всех девчонок!»
А я: «Увидимся позже!»
Печально и одиноко я брел по коридору
в класс аккордеона, с таким настроением…
«Надо опасаться немцев.
Учись защищать Страсбург, малыш».
Было тяжело.
Я бросил аккордеон в ключевой момент.
Это еще один момент, который…
Это немного тяжело, но я сильно влюбился в девушку.
В средней школе. Была мега-вечеринка. Я был очень влюблен в эту девушку.
Нинон.
И друг Тома был на вечеринке.
Он знал, что я люблю Нинон.
Я сам ему сказал. Он же лучший друг.
Догадались, чем всё закончится? Пройдем же это вместе.
Тома предусмотрительно принес гитару на вечеринку.
Внезапно!
Он встал в углу, сыграл парочку дерьмовых мелодий.
Идет Нинон. Эта шлюха кладет руку ему на спину!
Извините! Прошу прощения.
Я раньше извинился! Это не считается.
Она ему сказала:
«Ты крутой, Тома, ты играешь на гитаре».
И в тот вечер она ему дрочила.
Вот она, Франция, дамы и господа.
Дрочат на фа-бемоль, всё ясно.
Вы понимаете, что я сказал ему, что люблю ее? А он всё равно…
Что-то для вас это нормально. Спятили?
Вы на чьей стороне?
Я ему сказал. Он знал!
Он предал меня. Классика греков.
Удар в спину в третьем акте. Тот же жест. Отвратительно.
Травма сердцу ребенка. Навек. Вот что это такое.
Я был так зол.
Впервые захотелось кого-то убить.
Я хотел лично задушить этого Тома.
И я мог бы. Руки-то сильные. Таскать эти 9,5 кило.
Как несправедливо.
Я думал: «Аккордеон на вечеринку я бы никак не мог принести».
Вечеринка на шестом этаже, без лифта.
Это инструмент для первого этажа. Или метро. Окопов.
Поближе к аду с точки зрения гравитации.
Это инструмент дьявола,
как любят говорить профи.
Даже если бы я его дотащил,
нельзя на этом играть на школьной вечеринке.
Сомневаетесь? Подумайте о любой вечеринке в средней школе.
Представьте себе
парня, у которого мало друзей, он часто моргает.
Весь вечер ест крекеры.
Он раскачался. Берет караоке-микрофон.
«Народ, соберитесь вокруг меня, не бойтесь!
Нинон, это для тебя!»
Он открывает чемодан. У него чемодан! Там нечто огромное, невиданное детьми.
Будто это «Фиат 500».
Он надевает подтяжки. Слово-то, «подтяжки»!
С защелкой сзади, чтобы скрепить подтяжки.
А то аккордеон упадет на ноги, и будешь инвалидом на всю жизнь.
Ой-ой-ой, малыш!
Честно. На первом уроке аккордеона
учитель сказал: «Всегда помни о защёлке.
- Или — вот Жан-Луи». - «Привет!»
«Ну…»
У парня восемь очагов сколиоза,
а он такой : «Нинон!»
Культи солдат из Авиньона…
Для него всё кончено.
Это конец!
Ни одна ладонь не коснется его гениталий.
Никто на Земле не говорил:
«Хочу того аккордеониста».
Никогда.
Я бросил. Стал делать то, что мне нравилось.
Меня отпустили в Париж,
и я часто поджидал комиков у клубов после шоу, чтобы поговорить.
Я люблю юмор.
Дурацкое предложение. Извините, сначала.
Я услышал, как…
«Я люблю юмор, ага. И дышать! Обожаю и то, и другое.
Базовые потребности. Да, я знаю умные слова».
Я хотел знать, как это.
Один комик познакомил меня с директоршей по кастингу.
Я провалил кучу отборов, но прошел один в 16,5 лет.
Для «Пти Журналь».
Я попал на телевидение в 17 лет. Обычно это слишком рано.
В первый вечер вечеринка с напитками с командой, звездами, знаменитостями.
И я подумал:
«Надо срочно поехать домой, рассказать родителям».
Я вызвал такси. Деньги ведь были.
Телевидение же.
Евреи же.
Нет, я шучу! Шоу пошло в другом направлении!
«В этой индустрии их слишком много!»
Я шучу.
Я еду домой в такси,
помню, что захлопнул дверцу машины.
Я не спешу, смотрю: такси поворачивает налево.
Типа без свидетелей.
Оборачиваюсь, дом кажется огромным.
Перед домом дорожка из гравия.
Я до сих пор помню его шум. Тяжелее, чем обычно.
Всё словно давило. Так странно.
Я звоню в дверь. Нервничаю, не знаю почему.
Моя мама в халате.
Она крепко меня обнимает. Такого еще не было.
Так давит!
Шепчет мне в ухо, будто по секрету: «Я так горжусь тобой, сынок».
Я отступаю назад.
И говорю:
«Прекрасно».
Видимо, я примкнул к аристократии. «Прекрасно, мама.
Можете вернуться в стойла».
Будто это не я! Бегу в гостиную.
Мой отец сидел перед выключенным телевизором.
В семейных трусах.
Он сказал: «Садись».
Я сел. Думаю: «Как студенческая конференция».
Он говорит: «Я…
Я смотрел "Пти Журналь".
И я…
Я думаю, что…
У тебя часто взгляд в никуда. Похож на идиота. Жаль».
Он сказал это. И тишина.
Он хлопнул себя по ляжке.
Тяжело встал.
И сказал: «Ну, всем доброй ночи».
Я остался один.
Это было сказано тоном,
каким говорят мужчины, задумавшие убить семью.
«Всем доброй ночи.
Спите спокойно».
И пошел спать в свою хорьковую норку.
Я подумал: «Однажды я тебя убью».
Я ожидал: «Я люблю тебя», «Я горжусь».
Я-то знаю, что этого он ни разу не говорил.
Но нельзя его винить, если всё было как всегда.
Я знаю, что отец любит нас всем сердцем.
Может убить за нас. Даже сделал это дважды.
Но существует некая стена
между ним и миром, когда речь идет о чувствах.
Меня это пугает. Я боюсь, что так будет и со мной.
Вот, с девушкой, которую я люблю, и хочу поцеловать.
Проблемы родителей отражаются на детях.
Потом и дети не могут выражать чувства.
«Привет».
И за семейным ужином все молчат.
Мы любим друг друга, но не говорим об этом. Пульс растет.
Внутри крик. Малыш: «Я знаю, что ты меня любишь!
Дай хоть раз это услышать,
чтобы еще 25 лет быть уверенным в себе!»
А папа: «Блин, сынок, я люблю тебя. Так тебя и съел бы.
Съем! Ам! Останутся одни косточки!
Я тебя сожру!
Вот не скажу. Любовь — это чувство. Чувства для тех, у кого вульвы».
Мама: «Не бойся, у меня вульвы хватит, чтобы всех любить!
И я нашла дом с прудом!
Наконец-то!»
Позорище.
Мы все делаем глупости. Включая меня.
Начинаем скрывать любовь в коротких предложениях,
в мелких обыденностях.
Перекладываем на любимых ответственность за понимание
того, что это любовь.
Всё сложно.
Это называется «троянский конь». Военная стратегия.
Интересный вопрос.
Спрашиваю себя, в чём я прячу свою любовь.
Пару месяцев назад я понял, что прячу ее в злых шутках.
Когда я люблю кого-то, я хочу уничтожить его.
Это нездорово. Я понял это из-за соседа —
лучшего друга, о котором я говорил, —
он заболел раком.
Узнав об этом, мы с друзьями устроили вечеринку-сюрприз.
Пожелать ему…
Тут надо было подумать!
«Счастливого рака, приятель!»
Мы спрятались в квартире за диванами, ожидая, когда он войдет.
Когда он вставил ключ в дверь,
мы переглянулись: «Может, это не лучшая идея:
раковая вечеринка-сюрприз».
Вот можете поверить?
У людей есть способность
изначально понимать, что идея была абсолютно тупой
с самого ее появления.
А перед воплощением вы понимаете, что на кону.
И так: «Ого».
«Дорогая, не пора ли завести ребенка?»
А врач:
«Режьте пуповину. Что это с вами?»
Так мы устроены. Мы думаем постфактум.
Он пробыл в квартире 10-15 секунд. А мы всё еще…
Мы к нему, по сути, вломились.
Один из моих приятелей очень храбрый, и он сказал:
«Да какого…
Эй!»
А этот: «Что за…»
Ну а что, инфаркт — хороший подарок.
Смерть поприятнее.
Эй, ему лучше. Расслабьтесь. Он вылечился.
И разрешил мне шутить.
Сказал: «Шути сколько хочешь обо мне и моём раке».
Он сказал это прямо перед смертью.
Эту шутку он утвердил первой.
На той вечеринке мы устроили футбол. Он его любит.
Он был вратарем. У него же рак.
Тяжело понять, как реагировать, когда любимый человек говорит тебе это.
Я был первым, кому он сказал.
Он говорит: «У меня рак». Я говорю: «Пей воду!»
Не знаю, почему я так сказал, так вышло.
Ну вот, он был вратарем.
Вратарь он поганый.
Мяч возле него.
Было бы легко поймать, но вратарь он поганый.
Мяч попадает в ворота.
Все приятели разозлились. Но это нельзя показывать.
У него же рак.
Нет ничего приятнее, чем наблюдать, как мужики глотают свой гнев.
Все как один: «Ничего страшного!
Сосредоточься. Оглянись вокруг. Да!
Нет проблем. Нам же весело.
А тебе весело? Да! Нам весело! Какой чудесный вечер!
Жизнь всего одна».
Я так разозлился.
И тогда я понял, что зло шучу о тех, кого люблю.
Я подошел к нему и сказал: «Извини. У тебя рак?
Тогда можешь взять мяч».
Это по-итальянски: «Очень хорошая шутка».
Его порвало… Вечно я пью не вовремя.
Для всех юмористов: аплодисменты, бац.
Я был бы ужасным врачом.
Типа: «Итак у вас…
…СПИД. Ну вот».
Как хорошо.
Ну да, его порвало.
Он-то знает. Он знает, где я прячу любовь.
Он видел в этом доброту. «Лучшая шутка в твоей жизни!»
Это меня обидело.
Нет, я был так счастлив.
«Лучшая шутка в моей жизни!»
Я посмотрел на друзей
и сказал то, чего я до сих пор не понимаю:
«Слышали, как я под орех разделал этого дурачка?»
Что это значит?
Это вышло само собой, будто я вырос в деревне.
Друзья стали судьями шоу «Голос» наоборот.
Они все отвернулись.
Им всем было так неловко.
Мне тоже, потому что в тот момент я понял,
что пошутил не для того, чтобы рассмешить его,
а чтобы я посмеялся.
Мне же было грустно.
Мой друг болен,
а я, когда чувствую, что вот-вот заплачу, шучу о людях.
Мне легче, когда я вижу их ступор.
Я подумал: «Иди к психологу, Панайотис».
И я сходил.
Рассказал ей о той вечеринке. Она сказала…
«Так значит,
чувствуя себя уязвимым,
вместо того, чтобы показать это другим, вы, из-за боязни, что вас отвергнут,
предпочитаете сделать их уязвимее себя».
- Говорю:«Я козел». - «Нет.
Не совсем.
Это не медицинский термин.
Вообще-то, это как будто…»
- «Я козел». - «Да!
С вас 72 евро».
Потрясающая дама. Она просто ошеломляет меня.
Вы думаете, она осторожна, но это не так.
Я отправил к ней соседа с кризисом среднего возраста.
Он не мог это обсуждать.
Он много раз к ней ходил.
Потом она сказала такое, что когда он повторил мне дома,
у нас снесло крыши.
Она ему сказала:
«Это будет наша первая рабочая встреча.
Наконец-то есть ваш диагноз.
У вас…
Кризис среднего возраста.
Он говорит: «Да.
Я поэтому к вам и пришел, из-за…
Да и подсказки были.
Мне 40 лет.
И у меня кризис».
Не похоже, но вы сложите два и два,
и я оставлю себе 72 евро».
Она: «Нет.
Ничего вы не оставите.
«Кризис среднего возраста» — это ни о чём.
Предположим, все мы рождаемся с маленьким панцирем.
Как у улитки.
Внимательнее.
Мы идем по жизни.
Когда находим определяющий опыт…
В панцирь!
Вам всё равно. Считаете, вы знаете, кто вы.
И вот вы ныряете в жизнь.
Пятнадцать лет, 18, 22, 26, 30…
Думаете, он заполняется.
Но я знаю. Это моя работа.
Тук-тук, в панцире пусто.
Идете дальше.
Тридцать три, 36, 40.
В 40 лет остановка.
Подведение итогов.
Хотите знать, что вы накопили. И вы так…
"Но в моём панцире ничего нет!
Панцирь… цирь…"
А что вы делаете, когда чего-то не хватает?
Что мы все делаем?
"Алло, полиция панцирей?"
Я знаю, это глупо. Но это кризис среднего возраста.
Неотложная ситуация.
Хотя уже нет.
Уже слишком поздно.
Вы теперь слизняк».
Он был полностью дезориентирован.
Он похромал домой.
Я был счастлив на диване.
Он бросился на меня: «Ты должен жить!»
Я такой: «Да я собирался, пока ты меня не сгреб».
Он говорит: «Ты должен научиться собирать, а то…
- А то потом тук-тук, панцирь». - «Ясно.
У меня явно пробел. Что-то я не всё знаю».
«Алло, полиция панцирей»?
«Ладно. Ого.
Теперь я всё понял. Ты меня пугаешь».
Это было так смешно. Мне стало легче после этого разговора.
Мне было уже за 20, и я подумал:
«Когда это начнется?»
Вы думали об этом?
Типа: «Когда я стану собой? Официально?»
Я всегда был не таким.
Не в ладу с тем, что всем так легко понять.
Это сводит с ума.
Мой сосед в 40 лет задает себе те же вопросы,
что и мой отец в 70, и это расслабляет. Мне уже легче.
Всю жизнь мы будем почти самими собой.
Мы постараемся справиться. Главное — участие.
И по инерции до конца. Это меня расслабляет.
Вас, похоже, меньше. Это видно.
Мы были самими собой в детстве. Как больше никогда.
Что происходит со взрослыми?
Не знаю. И к чему эти вопросы?
Мы становимся взрослыми? Спорно. Думаю, нет.
Взрослый, которым мы стали,
рос вокруг ребенка, которым были, защищая его.
В итоге он задушил его. Внутри у нас мертвый ребенок.
Это мой взгляд на жизнь. Каждому свое!
Если вам так проще — не мертвый, но в агонии.
Ведь в любом возрасте — в 20 лет, в 60, неважно,
вы идете по улице, видите переход и думаете:
«Иду только по белым полосам».
А это тот ребенок: «Я еще здесь!
А ты почему лысый?»
Так будет и со мной.
Я был собой в детстве.
Я никого не боялся.
Кто-то новенький?
Я бы подошел. «Привет! Как дела?»
Я не был немцем. Просто странно говорил.
Люди, наверное, думали: «Мальчик-немец. Привет!»
В детстве я был даже слишком собой.
Знаете таких?
С большими взрослыми головами. Долго на вас смотрят.
Будто вы им денег должны.
На семейном ужине я был из тех…
Таких детей вы никогда не видели.
Он смотрит на вас.
Подходит, дергает за свитер: «У меня болит в попе».
«Ладно. А что…
Ты точно ко мне хотел обратиться? Не припоминаю, чтобы мы общались».
«Мама сказала не есть мусаку!
- А я съел две порции». - «Ну да!
Ладно. Извини.
Марк, ты это слышал? И что мне… Как…»
- «Как тебя зовут, малыш?» - «Панайотис!»
«Ясно. Марк, это эсэсовский солдат! Он ругается!
Что-то непонятное. Мне страшно. Я хочу уйти, Марк!»
В детстве тебе плевать. Позже, в средней школе, труднее.
Это маленькое общество. Особенно тяжело, если играешь на аккордеоне.
В средней школе, чтобы понравиться другим,
особенно детям постарше,
я покупал шоколадные конфеты за карманные деньги и раздавал их.
Если ищете, какую испытать эмоцию, — это жалость.
Я весь день таскал в карманах тающие шоколадки.
Вечером я ждал у ворот,
а когда они выходили, я говорил: «Операция шоко-шоко».
Не мысленно. Вслух!
Как коп из 70-х в штатском, весь чуток подозрительный.
«Операция шоко-шоко!»
Я подходил к ним. Жалкое зрелище. И спрашивал: «Хотите шоколадку?»
Я был похож на педофила наоборот, если подумать.
Старшим детям: «Дать шоколадку?
Идем со мной, в моём "Твинго" их полно! Идем!
Заходи!»
Это работало.
Мы тусовались. Я что-то значил.
У меня была коробка конфет. Я брал одну-две в школу каждое утро.
Однажды утром я открыл коробку, а там ничего нет.
Я испугался, как редко бывало в жизни.
Это грустно, но и смешно.
Я бегал и орал: «Кто-нибудь видел мои конфеты?»
Это забавно. Немного грустно, немного смешно.
Грушно.
Я пошел к сестре. Спросил ее.
Она просто сказала:
«Нет».
Я понял и выплакал из себя все свои полусоленые слезы.
Она сказала фразу, ставшую культовой в семье:
«Да пробздись чуток, пралине!»
Видимо, так меня прозвали.
Я схватил нож и сказал: «Я ее зарежу!»
Прибежал отец.
Выхватил нож.
Небольшой совет.
Если хотите кого-то убить — не орите о своих планах.
Странно, но это настораживает власти.
Он взял нож и так: «Эй!»
И остановился.
Когда мой папа так делал — на подходе жизненный урок.
Папа не особо участвовал в воспитании,
но каждые два года он проводил агитацию,
чтобы его переизбрали на роль отца.
Мандат от крапивы подходил к концу, нужно было что-то с размахом.
Он взял нож. Сказал: «Эй!
А ну, смотрите… Я сейчас…»
Бедняга, он импровизировал.
Он взял нож.
Дал его моей сестре. «Ты его зарежь, разрешаю!»
Нет, я шучу.
Он взял нож. И сломал его о колено.
«У твоего отца были навыки!» Нет.
Он порезал руку и колено.
«Вот видите? Нельзя играть с ножами!»
«Ясен пень!
Тебе тоже. Ну вот что … Ты сам себя слышишь?
Когда звук выходит изо рта, он достигает барабанной перепонки?»
Он отрицал.
Он же мужик. Нельзя тупо пораниться на глазах у детей.
- «У тебя кровь. Ты в порядке?» - А он:
«С чего ты взял?»
Это его фразочка.
Когда его припирает: «С чего ты взял?»
Он больше не мог отрицать. Его рана вовсю хлюпала.
Так: «Хлюп».
Он сказал:
«Позови маму. Посмотрим».
Невероятно.
Я помчался наверх. «Мама, скорее, папа ранен!»
Она говорит: «Он взрослый, справится!»
«Найн!
Папа на полу, умирает. Нам нужна помощь».
С ума сойти.
В тот день я начал шутить, чтобы нравиться людям.
Вместо шоколада. Проще. И менее опасно.
Год за годом я строил такого себя, о каком мечтал отец.
Самоуверенный.
Самонадеянный, забавный, немного бабник, и никогда не ранимый.
Это помогало мне много раз,
но не тогда,
когда я хочу поцеловать девушку.
Вся моя самоуверенность — в туалете со стаканом воды.
А я один, беззащитный, весь в поту.
Я влюбился в эту девушку, как в кино.
Она сказала одно предложение, и я влюбился без оглядки.
Совершенно очевидно. Как теплая волна от макушки до пят.
Чтобы вы поняли эту фразу,
я должен кое-что рассказать о моём детстве.
В детстве я мял свои соски.
Начнёте хихикать — мы не сможем об этом говорить.
Я только ощутил комфорт, открываюсь, а вы смеетесь надо мной. Некрасиво.
Хватит на меня так смотреть. Я вижу ваши глаза!
«Он казался странным малым, но это уже вообще».
Нет! У каждого ребенка свои странности.
Нет? Наступила пауза.
Моего брата часто возили в больницу,
Он говорил себе: «Не вдохну, пока мы не дойдем домой!»
Через 20 метров он падал в асфальт, как лузер.
А я, когда грустил, мял сиськи. Своя фишка.
Сиськи, соски… Можно по-разному сказать.
Не смотрите на меня так!
Когда родители меня ругали, я уходил к себе и…
Такая фишка.
Бросьте меня в тюрьму!
Все мы такое делали.
Это была моя Нарния. Я снимал напряжение.
Собственно, это неважно.
А важно то, что в детстве я думал:
«Почему не говорят об умении исчезать?» Ладно.
Я сам начал говорить об этом.
перезагрузках.
Я пошел к своим друзьям.
«Когда ты трогаешь свои соски…» «Не тусуйся больше с нами».
Быстрый приговор.
Я пытался говорить с друзьями родителей, что приходили в гости.
Бедняжки.
Я ждал в углу дивана, вот так.
Как лысый кот.
Ждал, пока они развесят пальто.
Потом они проходили в комнату.
И я наносил удар.
«Прости, Сильви,
когда ты мнешь свои сиси…»
Они так меня боялись.
У них была паника.
Для них я был словно Элис Люсет из шоу «Деньги».
Завидев мня, они сразу: «Нет.
В компании нет работников без трудового оформления.
Кто вам разрешил ходить за мной? Это законно?»
Они так боялись.
Однажды вечером мама пришла ко мне в комнату и сказала:
«Всё хорошо, Панайу?»
«Да?»
«Отлично.
Сегодня придут Марк и Вероник.
У тебя же всё хорошо? Да?»
«Всё отлично».
«Может, тебе не стоит говорить с ними
о своем маленьком секрете?»
Дома это стало табу.
«Но если хочешь поговорить, можем найти психолога».
«Что такое психолог?»
«Психолог, Панайю, за деньги
дает ощущение услышанности и принятия, как у других».
Самое красивое определение психолога, которое я слышал.
Только у психолога можно услышать: «Я Филипп.
Мой босс груб со мной, но я сохраняю лицо на работе.
Я хожу на перекуры, хотя не курю.
Я выхожу с работы и сворачиваю в цветочный магазин слева.
Покупаю там хомяка и убиваю его, задушив в подмышке.
Это моя фишка».
Только у психолога. Понимаете, какое это счастье?
Лучший друг сказал бы:
«Филип,ты в порядке? Что…
В цветочных магазинах есть хомяки? Я и не знал».
В жизни столько непростых вопросов.
Но психологи в восторге.
Типа: «Это вызов!
Какого цвета был хомяк, Филу?
Грызуны символизируют Христа в подсознании.
Давайте поговорим об этом».
Работа такая.
Еще тогда я понял, что люди смеются надо мной из-за этого.
Поэтому решил не говорить об этом.
- «Чем любишь заниматься?» - «Я часто трогаю со…»
«Чёрт, раскусила!»
«Это пустяки».
Страшновато, когда ребенок говорит: «Это пустяки».
У них слишком точный словарный запас. «Я расскажу вам всё, доктор».
Злодей из Джеймса Бонда.
«Я не буду опускать детали.
Иногда я чувствую себя
фривольным.
И я запираюсь в своей комнате…
Вернее!
В прихожей.
И я мну…
…энергично, доктор,
область сосков.
И чувствую, как душа
трансцедентирует.
Мне нравится это чувство, доктор».
Я сказал это менее пугающе.
Поверьте. Было менее пугающе.
Когда я договорил,
клянусь, правда, она просто сказала:
«Чего?»
Она смеялась!
И я сказал себе, что больше не буду об этом говорить.
Никогда!
Пока Германия не…
Нет-нет, шучу.
Но мне было очень стыдно. Так стыдно.
Я спрятал это внутри. Я не говорил об этом много лет.
И вот первое свидание с той девушкой.
Не так давно прошлая девушка, которую я…
Это было при Шираке.
Совсем недавно, в общем.
Недавно, да, но мне было не по себе.
Первое свидание. Я шучу, чтобы ей понравиться, а она меня останавливает.
Она говорит: «Эй.
Вот ты всё шутишь. Мы же не общаемся.
А могли бы узнать друг друга. Поговорить о нашей жизни.
У тебя нет забавной истории из детства?»
Я говорю: «Есть кое-что,
но давай ты первая, а там посмотрим».
Я хотел понять, о чём бы рассказать.
Вдруг она бы сказала что-то милое. «Я первая.
Я была левшой,
но играла в теннис правой рукой!»
Не могу же я потом сказать: «Ну а я
мял соски, чтобы исчезнуть!
Обеими руками! Двойной удар!» Нет.
Я дал ей сказать.
Она сказала что-то дерзкое. Я расслабился.
Я ей это сказал. Она ответила: «Что?
Я тоже».
Я спросил: «Что?»
Вы любили кого-то так сильно,
что хотели его смерти, иначе вам это не пережить?
Типа: «Я тебя так люблю!
О нет, я же так любил!»
Нет, не было такого? У меня тоже.
Я хотел узнать, похожи ли мы.
Похожи. С ума сойти.
Тут меня понесло. «Ну! Расскажи. Я хочу услышать».
Она сказала: «Да ну. Я никому не говорила. Я так не могу».
Я: «Можешь!»
Она сказала: «Ну…
В детстве мне казалось, что я всем мешаю.
Я запиралась в ванной. Мне было так стыдно.
Так тяжело. Я чувствовала себя глупо.
Я шла в ванную. Ни воды, ничего. Только холодный кафель. Было ужасно.
И я терла ребро. В моём случае — ребро.
Появлялось чувство, похожее на электрошок.
Мне казалось, что я исчезаю.
И меня больше не было. Так хорошо. Как маленькая смерть.
От этого я больше ценила жизнь».
Я ее спросил: «А можно…
Можно мне потереться соском о твое ребро?
Чтобы увидеть, исчезнем ли мы оба».
Она засмеялась.
Я не шутил. Она засмеялась.
Я влюбился в нее. Я не смог поцеловать ее на первом свидании.
На втором свидании она хотела. Я не смог.
Третье свидание. Катастрофа. О четвертом я уже рассказал.
Она ушла после четвертого свидания. Я остался с соседом.
Я в отчаянии. «Она меня бросит. И поделом.
Четыре свидания? Восемь? 12? Придется платить ей зарплату!
Это трудовой договор!»
Он не слушал. Он ходил туда-сюда.
Потом сказал: «Нет!
Мы ее таки поцелуем!»
Я говорю: «Ты слишком вовлечен. Ты меня пугаешь».
Он говорит: «Послушай!
Пятое свидание. Пригласи ее сюда. Я буду у себя. Не услышу.
Она звонит. Ты открываешь. Но она остается в коридоре.
Она позвонила. Ты открыл. Всё молча.
Ты смотришь ей в глаза и целуешь ее.
Потом шаг назад. Впускаешь ее.
И говоришь: "Эй.
Правда это самые долгие три минуты в твоей жизни?"»
Оглядываясь назад, я понимаю, что это туфта.
Но тогда, не злитесь, я отреагировал: «Ты гений!»
Хотя всё указывает на обратное.
Восемь бывших жен. Дюжина алиментов.
Это вообще законно?
Я послушал его. 72 часа спустя я был при параде.
В ожидании пятого свидания.
Она пришла. Мы слышим ее шаги по деревянному полу.
«Мы», потому что он вышел. «Слышишь? Она идет!»
«Хорошо. Мне жаль нас обоих.
Это очень странно. Прошу, надень штаны».
Она звонит.
Я открываю.
Смотрю ей в глаза.
И ничего.
В моей голове так…
И она подходит ближе, чтобы войти. Это же нормально.
Представьте. Вы звоните в дверь. Вам открыли и…
Вы начинаете сомневаться в себе. «Кто к кому пришел?
Кто должен войти? Я не понимаю».
Она подошла ближе, не задумываясь. Меня накрывает.
Он сказал, что она будет в коридоре!
Я блокирую ее локтем. Как будто это естественная поза.
Она отступает. «Ты чего, Панайотис?»
Я думаю: «Сейчас или никогда, давай!»
Я иду целовать ее, но не как в романтическом кино.
Скорее, про зомби.
Я так…
Чем ближе я подходил, тем дальше она отходила.
Я так: «Это дальше, чем я думал».
Знал бы, взял бы перекусить».
Я не мог ступить дальше. Достиг предела растяжения ягодичной мышцы.
Поцелуя нет.
Ни касания. Ничего.
И мне нечего сказать, кроме как:
«Это самые долгие три минуты в твоей жизни».
Какой стыд! И тот же тон.
Мерзко. Словно я только что ее пытал.
«Самые долгие три минуты в твоей жизни, Жан Мулен!»
Это так странно.
Она выпрямилась. «Самые долгие три минуты в моей жизни?
Ты про то странное трехминутное нечто?
Ты хотел меня поцеловать?»
Я сказал: «С чего ты взяла?»
Я не мог потереть сосок и исчезнуть. Она это знала!
Буквально, я подумал: «Нам обоим полегчает, если она сейчас умрет.
И мы будем жить дальше.
Особенно я».
В общем, неудача. Я в квартире.
Она в коридоре. Между нами открытая дверь.
Вот так.
Мы говорим.
И я замечаю в своей слепой зоне, что кто-то стоит у стены.
Слышу только:
«Целуй ее!»
Ты что, на футбол пришел, гад?
Она слышит голос. Заглядывает внутрь.
Она его видит!
«Это твой сосед?»
Я говорю: «А? Что?»
Она: «Это не твой сосед?
Там человек в семейных трусах.
Поэтому ты не пускаешь меня войти?»
Не знаю, шутила она или хотела меня подстегнуть.
Но я воспринял всё буквально. И я сказал…
«Я никого не вижу».
Я отрицал человека.
В прямом смысле.
Хотя он был там. Я пытался.
Смело. Будто она бы тогда сказала: «Стильный у тебя светильник!»
Я такой дурак!
Я подумал: «Нет, ты этого не говорил».
Я хотел всё исправить, перекинуть в шутку,
но пауза затянулась.
«Я никого не вижу».
Какой придурок.
К счастью, она с юмором: «А, так его нет?
Ладно.
А я так четко его вижу.
Извините! Приятно познакомиться.
Странный вопрос, но вы существуете?»
А он сказал…
«Чёрт, я не знаю.
Но мы заполним этот панцирь».
Правда еще хуже.
Она заговорила с ним. А он развернулся и ушел.
«Если не отвечу, она не поймет, что я был там».
Она посмотрела на меня.
Типа: «Иногда ты такой дурачок».
И толкнула дверь.
Уверенно вошла. Будто это она платила за квартиру.
И просто затолкала меня в угол.
Посмотрела мне в глаза.
Совсем не мило.
Как сова.
Она поняла, что я просто не знаю, как это сделать.
Что это вне досягаемости. Вне ДНК моей семьи.
Она поцеловала меня.
Я не щенок!
А то было похоже на: «Он сам покакал!
Молодец, Мельхиор!» Нет.
Я ничего не почувствовал.
«Мы не знаем, что и думать!»
Я превратился перед ней в гранитный валун.
Стал холодным. Почувствовал себя далеким от нее, от себя.
От всего. Одиноким. Так странно.
Она подошла к дивану.
И я тоже. Это же мой дом. Странно.
Мы час-другой болтали.
И вот пока мы разговариваем,
мне кажется, что я люблю ее.
А когда она меня целует — ничего.
Ей с утра на работу, ей пора.
Я провожаю ее до двери. Она очень медленно целует меня.
Ничего. Меньше, чем раньше. Так странно.
Она говорит: «Ну, думаю, мы еще увидимся».
Я говорю: «Да».
Тогда уже было можно.
Я так растерялся.
Я вернулся в дом. Ну, прошел один метр.
Я сел на диван и подумал,
буквально слово в слово:
«Теперь знаешь.
Ты не умеешь любить».
И мурашки по спине. Это глупо, но я поверил.
Я убеждал себя. Я спорил. «Ты не умеешь любить. Так бывает.
Твой отец не умеет, так что мало ли. Так уж это устроено.
Кто-то умеет любить, а кто-то — нет.
Кто-то умеет печь хлеб. А другие, попробуй их хлеб. Нет.
Соли не хватает».
Вышел мой сосед.
Он всё слышал. Он положил руку мне на плечо.
И прошептал:
«Ты теперь мужчина, чёрт возьми! Я горжусь тобой».
Я ощутил трепет в животе.
И подумал: «Может, я в него влюблен?»
Хотел бы сказать, что встречаюсь с той девушкой,
у нас чудесные дети,
и мы с ней гуляем по выходным в кафе на бранчи.
Яйца «Бенедикт».
Но я больше ее не видел.
Кое-кто разочарован.
Для вас это шоу. Но это моя жизнь.
Недавно у нас была премьера нового шоу.
Ну, до этой прекрасной пандемии.
Ням-ням! Давайте еще раз.
Я так боялся перед началом. Я звоню маме, когда мне страшно.
Я сказал ей, что боюсь. Прагматично.
Говорю: «Я сам не свой, будто не я».
Она говорит: «Он меня этим бесит!
Да, Панайу, ты — это ты!
Когда ты позвонил, высветилось твое имя!»
Она такая милая в такие моменты.
«Это из-за шоу?»
Говорю: «Я не знаю. Думаю, да».
«Слушай, у тебя премьера.
Премьера на сцене — это как в первый раз.
Ты что-то пробуешь.
Не пойдет — попробуй что-то другое.
Но это премьера.
Ну испортишь всё — забей». Я ей: «Стоп!
Слишком много сказала».
Умеет она сказануть как Жан-Клод Ван Дамм.
Она сказала: «Нет, я про то, что ты забьешь гвоздь успеха!»
Она дала трубку отцу.
Он берет телефон. Я слышу его дыхание. Иду ва-банк.
Говорю ему:
«Я боюсь».
Это о чувствах. Он схлопывается.
Говорит: «Это из-за шоу?» А я ему: «С чего ты взял?»
Он говорит: «Позвони после премьеры.
Говори, когда уже всё сделано. А не в процессе».
И я слышу это…
Только отцы так говорят после странной злой шутки.
Я понял, что мы одинаковые.
Я впервые играл в его игру.
«Тебе обо всём говорить, когда уже сделано?
Ладно.
Когда моя девушка будет беременна, я скажу тебе аж после родов».
Он такой: «Ага».
Вот это эго!
Мы выясняли, кто из нас сломается первым.
«Позвони мне, когда твоя девушка вернется из роддома».
«Она сама позвонит, чтобы мне не утруждаться».
Он говорит: «Ребенок позвонит. Не парься».
Он очень юморной, поэтому добавил:
«Девушки у тебя ж нет?
Позвони, как будет».
«Кстати об этом.
Может, я написал это шоу,
чтобы сказать тебе и маме то, что не могу сказать ни вам, ни себе.
И это бесит».
Он говорит:
«Думаю, мы знаем, балбес».
«Вам стоит знать, что я…» И я тут же…
Он так: «Что?»
Я сказал: «Не говори».
Он мне: «Я и не хочу». Я говорю: «Не говори».
«Я не скажу».
Возникла пауза.
И он просто добавил:
«Хорошего шоу, сынок».
А я сказал:
«Тебе тоже».
И чуть не сказал:
«Большое спасибо. Хорошего вечера».
СПАСИБО МОИМ МАМЕ И ПАПЕ
Перевод субтитров: Ольга Цяцька