Downloaded from YTS.MX
Official YIFY movies site: YTS.MX
МАЙК БИРБИГЛИЯ
ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ
Спасибо большое.
Спасибо вам. Всех рад видеть. Спасибо, что пришли.
Привет. Как дела?
Спасибо огромное, я…
BEACON THEATRE НЬЮ-ЙОРК
Спасибо.
Я…
Примерно год назад
я забирал дочь со школы.
Мы с женой и дочкой живем в Бруклине.
Там повсюду каннабис-шопы с прикольными названиями
типа «Дымная Сьюзан»
или «Yes, We Can-nabis»…
И вот… Моей дочке Уне девять лет. Она на всё это смотрит.
Видит название магазина и спрашивает: «Папа, а что такое "Хорошая жизнь"»?
А я такой: «Понятия не имею».
«Никогда о таком не слышал». Вот…
А сам при этом думаю:
«Нужно попытаться объяснить, что такое наркотики».
Типа есть люди, которые употребляют наркотики, и от этого мозгу хорошо,
но это ненастоящее счастье,
и лучше к нему не привыкать, потому что тогда придется принимать
больше наркотиков, чтобы было как в первый раз.
Ну а на восьмой или девятый раз ты уже совсем попал.
Короче, мы с мамой иногда их принимаем.
Уже не так часто. Не как в молодости.
Но не в твоем возрасте. Года на три старше тебя мы были.
И вот, нужно рассказать дочке про наркотики,
но я же… Мне-то никто не объяснял.
Родители не объяснили.
Ближе всего было в шестом классе,
там была программа D.A.R.E., и это было еще в 80-х.
Это означало «Обучение сопротивлению злоупотреблению наркотиками».
Короче, придумал это явно кто-то под веществами.
Такой типа «Нужно четыре слова».
«D — это Drugs, а дальше?»
«Нам футболки в понедельник печатать». Ну вы поняли.
Футболки их были просто повсюду,
и носят их, что весьма иронично, до сих пор
именно люди активно употребляющие.
Короче…
Перед программой D.A.R.E. я и не думал употреблять наркотики…
…но нам рассказали, что есть и такой вариант, и я решил принять
обоснованное решение.
Они так вкусно об этом рассказывали.
«К вам будут подходить». И я такой: «Допустим».
Ко мне обычно никто не подходил.
И это была самая захватывающая перспектива
социального роста. «К вам будут подходить и предлагать вам мет…
…и грибочки,
и ангельскую пыль».
Чего? Какую ангельскую пыль?
Я в алтаре служил в шестом классе. Конечно я хочу ангельскую пыль!
Вознесусь в небеса с Господом моим Иисусом Христом!
Короче, мне так и не предложили ни мет,
ни ангельскую пыль.
И даже… даже кокаин.
Я и в глаза его никогда не видел.
Мне не верят, когда я это говорю. Я же по ночным клубам выступаю.
И ни разу никто не подумал: «Нужно его Майку показать».
Что со мной не так-то?
Вот так меня видят.
Я недавно гуляю по Вашингтон-скверу,
а передо мной идет какой-то мужик.
И кто-то ему сказал, мол,
«За тобой идет код под прикрытием».
И он такой оглядывается на меня,
а я тоже оглядываюсь за спину.
А там никого.
И я такой ему говорю: «Это не я».
Так бы и сказал коп под прикрытием.
Я не принимал рекреационные наркотики.
Вот в колледже друзья курили травку,
но со мной курить было совершенно не прикольно.
Я был из тех, кто начинает: «Вы все меня ненавидите?»
«Ой, что-то сердце болит».
«Может, это рахит? А кто там за дверью? А кто за дверью?»
В общем, некруто со мной было тусить.
Так что я туда и не лез.
У меня препараты по рецепту.
Мне приходится их принимать,
потому что у меня серьезное расстройство. Лунатизм.
Примерно 20 лет назад
я во сне вышел из окна второго этажа
гостиницы «Ла Кинта»
в Уолла-Уолла, в Вашингтоне.
Честное слово.
И после первого раза
тебе постоянно напоминают, стоит только прийти к врачу.
И 20 лет назад мне поставили этот редкий диагноз.
Расстройство в фазе быстрого сна.
И я столько об этом рассказывал на своих стендапах,
что если прийти в медучилище, где изучают расстройство сна,
то в справочнике
в качестве примера этого расстройства
привожусь я.
У меня отец врач.
Он хотел и меня отдать в медучилище, а я не пошел.
Но я всё равно там.
Преподаю, можно сказать.
Пару лет назад я сказал об этом своему сомнологу.
Типа «А вы в курсе, что меня приводят в пример в справочнике?»
И он такой: «А это плохо».
А я ему: «В смысле?»
«Это же успех».
А он мне: «Дело в том, что я не вполне уверен,
что у вас именно это заболевание».
А я ему: «Тогда придется делать рассылку».
Видите ли, в мире много людей, которые уверены,
что у них болезнь как у Майка Бирбиглии.
А у Майка Бирбиглии ее может и нет.
Представляете, если бы Лу Гериг…
«Знаете, у меня нет амиотрофического склероза».
«Я, пожалуй, поиграю еще в бейсбол».
Да люди бы в ярости были.
Ну да, я сравнил себя с Лу Геригом.
Я это всё к чему рассказываю.
Просто 20 лет назад, когда мне диагностировали расстройство,
мне выписали клоназепам.
И я пошел недавно к новому врачу, она смотрит мою медкарту
и спрашивает «Вы что, 20 лет его принимаете?»
И я ей: «Ну да». А она мне: «Ну ладно».
И я…
Просто от врача обычно не такой реакции ожидаешь.
«А это плохо?»
Она говорит: «А вы в курсе побочек?»
Нет, не в курсе.
«Депрессия, потеря памяти, ухудшение моторики…»
«А я думал, — говорю, — что это просто у меня характер такой».
Очень странный момент в жизни, когда осознаёшь,
что твой характер — это просто набор побочных эффектов.
Просто это заставляет задуматься о повседневных делах.
Знаете, что я делаю перед сном?
Отмеряю дозировку клоназепама. Ровно полтора миллиграмма.
Для этого таблетку нужно сломать точно пополам.
А знаете, кому не стоит доверять подобные задачи?
Человеку с плохой моторикой.
Потому что сначала я ее ломаю пополам,
и она рассыпается на кучу клоназепамовых крошек на раковине,
и у меня от такого депрессия,
я начинаю рыдать над этими крошками,
и из слёз моих получается клоназепамовый сорбет,
и я потом слизываю…
…ну, примерно полмиллиграмма…
…но на практике точно не полмиллиграмма.
И как мне это объяснить дочке?
Вот такая хорошая жизнь. Так и живем.
Мне кажется, я очень много вещей не смог бы объяснить дочери.
Ей уже девять, и чем дальше, тем с ней сложнее.
Когда они мелкие, будто бы ничего не надо.
Это просто живой кабачок. Твоя задача — чтобы он был живым. Всё.
Когда они чуть подрастают, там тоже пока еще никаких проблем.
- Папа, это что? - Это яйцо. Видишь, какой я умный.
Но…
Жена моя тоже в этом всём не шарит.
Она поэтесса. Я комик.
Вместе мы скульптор.
Но мы особо ни в чём не шарим.
Вот мы же много читали о листьях.
Но не можем про них толком ничего рассказать.
И… я примерно год назад только начал понимать,
когда мне звонит мама.
И рассказывает: «Папе было плохо на неделе,
я пыталась его отправить к врачу, а он не захотел идти».
«А вчера он упал, пока принимал душ,
я позвонила в 911,
его забрали в больницу. Оказалось, у него инсульт».
И я потом вешаю трубку,
остаюсь один в нашей спальне,
открываю шкаф с одеждой, начинаю там прибираться
и тихонько плачу в одиночестве.
И тут заходит моя дочка Уна и спрашивает: «Папа, что случилось?»
А я отвечаю: «У дедушки инсульт».
А она спрашивает: «Папа, а что такое инсульт?»
И в этот момент я понял…
…что я сам не особо могу объяснить, что же это такое.
Я попробовал.
Ну, основы-то я знаю.
Типа «Это травма мозга, когда в мозгу кровотечение».
Ну а дальше пришлось самому додумывать.
«Это когда в мозгу течет кровь,
но я не знаю, где кровь была до этого.
Наверное, она была в сосудах,
и они типа всегда там были,
но теперь кровь вообще повсюду».
«Наверное. Короче…
В нашем теле типа всегда течет кровь».
«Очень много литров крови течет по всему нашему телу».
«Можно сказать, у нас всегда кровотечение».
«Можешь еще у мамы спросить».
«Или у дедушки».
«Но у него лучше не прямо сейчас».
И Уна спрашивает: «А дедушка Вин выздоровеет?»
А я говорю: «Не знаю. Я сегодня к нему поеду».
В общем, тем вечером еду я в Провиденс, Род-Айленд,
в больницу,
поднимаюсь на лифте на восьмой этаж,
в инсультное отделение, а там папа. Вернее, то, что от него осталось.
У него половина тела не двигается. Он не разговаривает.
Приходит невролог. Говорит: «Винс!»
«Будем делать спинномозговую пункцию».
А отец у меня невролог на пенсии.
И из этого своего состояния
он дает врачу рекомендацию по этой самой пункции.
Говорит: «Пункция с рентгеноскопией».
Согласитесь, это круто.
Но при этом хороший пример того, как отец привык всё контролировать.
Вот лежит полумертвый невролог
и учит вполне себе живого невролога,
как ей нужно работать.
Это просто новый уровень менсплейнинга.
Какой-то уже мёртвсплейнинг получается.
Если вы не знаете, что такое «менсплейнинг»,
это когда мужчина объясняет женщине то, в чём она может разбираться лучше
этого мужчины.
Но это сейчас не менсплейнинг. Я просто рассказываю.
Это типа «менрассказинг»…
Видеть в таком состоянии отца было совершенно ужасно,
потому что в детстве
мне всегда казалось, что папа — это какое-то высшее существо.
Практически из мифологии.
Я во многом хотел стать на него похож,
потому что он так много всего знал.
Он был врачом,
а в свободное время взял и получил юридическое образование.
Угу.
Вот насколько ему не хотелось быть отцом.
Он такой…
Он такой: «Чем бы мне заняться в свободное время,
лишь бы не воспитывать детей?»
В целом дети сами виноваты, конечно.
Нам хотелось внимания отца.
Отцу хотелось второе высшее.
В общем, у нас были противоположные цели.
И вот таким я отца никогда не видел.
Иногда в детстве ко мне подходили разные люди.
И говорили: «Твой папа — хороший врач».
И я такой: «Ну хорошо».
В Вустере, Массачусетс, все вот так говорят.
«Твой папа — хороший врач».
«Ну, он же не мой папа».
В смысле он мой папа, конечно. Оговорка по Фрейду.
Попрошу это вырезать, наверное, на монтаже.
Весь стендап о моем папе. А тут «Он не мой папа».
«А почему он сказал, что это не его папа?»
«Там будет как в концовке "Китайского квартала", что ли?»
Я имел в виду…
Я хотел сказать, он не мой врач.
Я недавно Уну забирал из школы, и ко мне подошли.
Говорят: «Люблю твой стендап». Спасибо.
Смотрят на Уну: «Твой папа — хороший комик».
И она такая: «Хорошо». Поняли, да?
И я такой: «Где-то я это видел».
Мы отошли, и я ее спрашиваю:
«Уна, что ты думаешь, когда люди так говорят?»
А она говорит: «Мне это неинтересно». И знаете…
Ничего обиднее в жизни я не слышал.
А я знаю Билла Бёрра.
Я очень редко видел отца в роли врача.
Помню, как-то раз в детстве мы играли в футбол.
Я стоял на воротах и нырнул за мячом головой вперед.
Мяч я поймал, но игрок из команды противников
случайно пнул меня по голове…
Ну да.
…с той силой, которой хотел выбить мяч.
Дальше я не помню.
Но ребята говорили, мол, я просто вскочил, типа всё окей.
Мне поверили на слово, и мы продолжили игру.
А 15 минут спустя я просто куда-то ушел с поля…
…и вообще этого не заметил.
Ко мне подбегают ребята, спрашивают: «Майк, ты чего?»
А я им, и это прямая цитата: «А что тут вообще происходит?»
Папа выбегает на поле, забирает меня,
уводит в машину, и мы едем домой.
Там он задает мне вопросы, которые обычно задают пациентам.
«Какое у тебя полное имя?» «Какие у тебя предметы в школе?»
И я понял, что делает на работе мой отец.
В следующий раз я с этим столкнулся,
когда в начальных классах ходил в школу Святой Марии
в Шрусбери, Массачусетс. По пятницам у нас был научный кружок,
который в реальности был прикрытием для католической школы.
Типа «Мы верим, что Иисус превратил воду в вино,
но динозавры, они тоже существовали». Так вот…
Каждую пятницу приходил кто-то из родителей и рассказывал,
как его работа связана с наукой.
Дошла очередь и до моего отца.
И я очень нервничал: а что он скажет?
Он же вообще в науке не разбирается.
В итоге он пришел, принес медицинские инструменты,
доставал их по одному и объяснял, для чего они нужны.
Потом показал трехмерную модель мозга
и рассказал, как работают полушария.
И потом ко мне подходили ребята,
типа «Ой, у тебя такой умный папа».
«У тебя самый умный в мире папа».
И я такой: ага.
У меня самый умный папа.
Но почему он мне-то об этом всём никогда не рассказывал?
Я вообще не в курсе был.
Папа приходил с работы в районе восьми вечера,
садился в уголке в гостиной, читал романы о войне. С мрачным видом.
А иногда у него еще и клапан срывало. Причем из-за всякой мелочи.
«Где мои ключи, чёрт вас дери?» Вот так примерно.
И я такой: «Папа ключи потерял!»
В итоге всю жизнь ищу его ключи.
Из окна выпрыгнул, лишь бы ключи найти.
Папа бы шутку не оценил.
Мы искали ключи, а потом мама начинала молиться.
Такая: «Я помолюсь святому Антонию».
А мне семь лет. И я такой: «Это вряд ли поможет».
«Нужна конкретная тактика, как найти ключи».
Если вы не знали, святой Антоний —
он у христиан типа всякие вещи ищет.
Так себе вариант святого. Мне бы обидно было.
Святым, вообще-то, трудно стать. Нужно сотворить три чуда.
Их должны подтвердить, вот это всё.
Прикиньте, какой простор для взяток.
Такие: «Да-да, я всё видел».
И если повезет, тебя канонизируют.
С шансами ты об этом узнаешь минут за пять до своей смерти.
«Отличные новости, ты святой!»
И ты такой…
«Кстати, ты будешь ключи искать».
«Не-е-ет!» И всё, умер.
В общем, сижу с папой в больнице в марте. И это кошмар.
Если вы видели человека с инсультом,
это же просто ужас. Врагу не пожелаешь.
Но давайте уж начистоту.
Он хотя бы стал поспокойнее.
Всем сидеть. Тут большинство шуток для вас,
но есть парочка для меня.
Это у меня защитный механизм.
Надеюсь, что и у вас тоже.
По большей части это, конечно, ужасно.
Но иногда проскальзывает мысль: а где был инсульт в мои пять лет?
Ну вы понимаете.
В детстве он орал: «Где мои ключи, чёрт вас дери?»
А теперь он такой: «Ключи». А я…
Честно скажу, мне так нравится больше.
Как-то повежливее, что ли, стало.
Всем сидеть. Это мой отец.
Имею право.
Странно было бы, если бы речь шла о вашем отце.
Выхожу, значит: «А его отец такой: "Ключи!"»
И все думают: «Ну, Майк совсем перегнул палку».
Самый мерзкий прожарщик за всю историю.
«Прожариваем больных родителей аудитории Майка Бирбиглии!»
Сижу я, в общем, с папой в больнице в марте.
А у него даже лицо не двигается.
Так что выражение его лица можно понять
разве что по глазам.
И в его глазах
читается
страх.
Вот как мне это объяснить дочери?
Это совсем не хорошая жизнь.
И пару дней спустя я возвращаюсь домой
и везу дочку
праздновать к ее другу на выходных.
У меня в год таких детских праздников по 200–300 штук.
Это важная часть моей жизни. Я…
У дочки шестеро друзей.
За прошлый год я побывал на 235 детских днях рождения.
Их теперь устраивают просто так. Эта сфера совсем вышла из-под контроля.
Мне совсем не нравится туда ходить. Дело в том, что…
Мне просто не нравятся дочкины друзья.
Так вообще можно говорить?
Я не знаю.
Я люблю свою дочь больше всего на свете.
А друзей ее не люблю. Не знаю…
Вы пробовали проводить долгое время с девятилетками,
которые вам не родные?
Это просто жесть.
Я как оказываюсь в обществе ее друзей,
тут же думаю, что вообще не понимаю педофилов.
Всем сидеть. Я сейчас выкручусь из этой деликатной темы.
Как по минному полю.
И вы такие: «Мы и на шутки про инсульт не подписывались!»
Я понимаю, что затрагиваю самый гнусный вид преступлений.
Но как увижу ее друзей, вообще не понимаю, в чём прикол.
В чём вообще смысл?
Кто в здравом уме захочет проводить время
вот с этими?
Они же глупые и просто невыносимые.
Всем сидеть. Я приведу пример.
Смотрите…
А я приведу пример. Вот мы едем на день рождения.
Едем мы с Дженни.
Дженни — моя жена. И наша дочка Уна.
Какой-то ее друг и еще этого ее друга отец.
А отцы вообще лузеры.
Давайте сперва поговорим об отцах.
Не обо мне, а о том, втором. Он совсем не как я.
Смотрите…
У них у всех убитый взгляд.
Они становятся заиками. Они врываются в комнату
и такие: «Если вдруг спросят, я искал овсяное молоко».
Понимаете? Так всегда.
Они вечно ищут оправдание
из-за каких-то своих неведомых мне проступков.
Вот, отец едет с нами. Его зовут Роб.
Мы с ним дружим.
Мы с Дженни зовем его «Брокколи Роб».
Как в «Офисе», да-да.
Нам очень нравится шутка. А вот ему почему-то нет.
Мы его так постоянно называем.
Технически это уже буллинг, наверное.
Ну и вот, сижу я,
сидят Дженни, Уна, Брокколи
и сын Брокколи — Эрроу. Да, так зовут его. «Стрела».
Ну, мы же в Бруклине живем.
Это там не единственный Эрроу.
Их там таких целый колчан.
Почти как…
Почти как Бо. Их тоже немало…
И вот, едем на праздник и заезжаем в кондитерскую.
И вот что меня бесит в девятилетках.
Эрроу говорит отцу: «Пап, я не хочу возмавиновую чиабатту».
«Я хочу стандавтную чиабатту».
Мне хотелось ему сказать: «Эрроу, смотри».
«Жизнь подкидывает разные виды чиабатты».
«Но чтобы не изменять себе, всегда требуй "стандавтную"».
Мы купили «стандавтную» чиабатту, уезжаем из кондитерской
и приезжаем в Urban Air.
Если вы не в курсе… Если не знаете, что это такое,
это такая фабрика детских праздников.
Это такой огромный ангар,
а там всякие батуты, мороженое,
эти мягкие палки, которыми детям можно лупить друг друга.
И стоит тебе туда войти,
нужно подписать целую кучу бланков,
потому что они-то знают, что твой ребенок покалечится.
Причем знают, как именно.
«Ваша дочка может угодить под ржавый батут».
«Майк Бирбиглия».
«Она может прыгнуть, и голова застрянет в балках».
«Майк Бирбиглия».
«Ее может стошнить на ржавый батут».
«Вам придется его отчищать, самим купив ведро со шваброй в нашем магазине».
«Майк Бирбиглия».
И ты заполняешь эти формы,
а по громкоговорителю:
«День рождения Анджелины — комната 571».
«День рождения Джошуа — комната 1310».
Это просто седьмой круг ада, и тебе уже заранее хочется домой.
К счастью, наша дочь покалечилась практически сразу.
И я не к тому…
«К счастью» не потому, что я этого кому-то желаю,
особенно своему ребенку.
Но если этого не избежать, то лучше уж раньше,
чтобы побыстрее оттуда свалить.
И вот, везу я Дженни с Уной с праздника прямиком в медпункт…
Могли бы трансфер уже устроить.
Там нас ждет уже много знакомых лиц…
А зачем вообще нужны эти самые медпункты?
Просто…
А чем они вообще занимаются?
Их сделали на случай, если у кого-то приступ паники:
«Мне нужна помощь! Срочно в медпункт!»
«Когда?»
«Прямо сейчас!»
Кто-то подумал: вот у меня пустует здание.
Нарисуем вывеску «Медпункт», поставим на стол ноут,
откроем на нём справочный медицинский сайт.
В общем, это всё.
Мне кажется, это такой Urban Air от мира медицины.
Четыре недели в году это хэллоуиновский магазин.
Уже должно насторожить.
Мы заходим. Уже вымотанные.
«Наша дочь неудачно приземлилась на ноги на батуте».
А нам говорят: «Ну так идите к врачу».
«А сюда мы зачем пришли?»
А нам говорят: «Нет, тут врачей нету».
В общем, послали нас к детскому ортопеду.
А она сразу говорит: «Нужно делать рентген».
Уна смотрит на меня: «Пап, а что такое рентген?»
Я попробовал объяснить.
«Ты заходишь в аппарат, а там специальные лучи.
И лучи проходят через кожу.
Там всё осматривают.
Смотрят твои косточки».
«А потом они возвращаются обратно, наверное.
Я сам не очень понимаю, как именно они возвращаются,
но уж как-нибудь».
«А потом специальный художник
нарисует кости так, как ему
расскажут эти самые лучи».
«Всё это будет происходить вон в той комнате».
«А мы с мамой выйдем».
«Нам там нельзя присутствовать в этот момент».
«Слишком… опасно».
«Я…»
«Там с тобой будут медработники».
«В бронежилетах».
«А тебе жилет не полагается. Но ты не беспокойся».
«И…
В общем, забирайте ее, ребята».
Она, конечно, волнуется, и не просто так.
Через несколько минут выходит врач
и говорит: «У Уны сломана кость в ступне,
будем накладывать гипс».
В общем, пару месяцев она носила гипс.
А когда твоя дочь ломает себе ногу —
это как будто вся семья вместе с ней ломает себе ногу.
Приходится думать, чем заняться без участия ног.
Например, сидеть на диване, ну или просто злиться на что-нибудь.
И…
Уна злилась, что Эрроу прыгнул прямо перед ней на батуте,
а я злился на Urban Air.
В какой-то момент даже пришла мысль их засудить.
Но потом я вспомнил, как сам же подписал бумагу,
что никогда не буду судиться с Urban Air.
Но там не запрещалось обсуждать Urban Air
в контексте моего стендапа.
Поэтому
если я сегодня выйду на сцену Beacon Theatre
и скажу, что Urban Air хорошо бы вообще закрыть,
вы поймете, что это шутка.
Просто мои мысли насчет Urban Air.
Это замечательная компания, травмирующая детей 365 дней в году.
Это такая комическая гипербола.
И если я выйду и скажу:
«Людей убивают не пушки, людей убивает Urban Air»,
вы поймете,
что это просто сатира, Ваша честь, и…
Но эта ситуация с Urban Air и медпунктом, она подсветила мне,
как же мало вещей я могу объяснить собственной дочке.
Ни про инсульт не могу, ни про рентген, ни про наркотики.
И про секс рассказывать приходится всё раньше и раньше,
потому что у всех есть смартфоны, а там доступ к порнухе.
Придется и про порно тоже объяснять.
Я могу, конечно, изложить в общих чертах,
но в жанрах я… плаваю.
Меня даже простые жанры вроде домашнего порно в тупик ставят.
Обычно я после секса думаю: «Хорошо, что этого никто не увидел».
У меня и в мыслях не было это заснять.
«Давай, поехали по новой».
«Нужно до 40 минут добить».
Со мной родители не говорили о сексе. У меня в 12 лет были твердые соски…
Это не секс, я прекрасно понимаю.
Были твердые соски, а такое…
Такое случается в период пубертата.
Но не у всех. И вот, я набрался смелости
и рассказал соседу по комнате в колледже.
Он ржал минут пять подряд.
А когда отсмеялся, он сказал мне, цитирую:
«Ну, это у тебя что-то не так».
А у меня в 12 были не только твердые соски, а уже была ипохондрия,
и я решил, что это у меня рак.
Если вы знаете ипохондриков, то понимаете, что это не преувеличение.
Я не думал «может быть, рак».
Я решил, что это рак и есть.
Ну и что делать дальше?
Медпунктов тогда не было.
Знакомых врачей у меня тоже не было.
Кроме отца.
И вот,
как-то вечером захожу я в гостиную,
где он читает свой военный роман,
и говорю: «Пап, слушай,
у меня, кажется, рак».
Он спрашивает, с чего я взял.
Я говорю: «У меня твердые соски».
Он говорит: «Это не симптом рака».
Я говорю: «Вот, посмотри». И снимаю футболку.
Отец встал, подошел ко мне…
Потрогал мои затвердевшие соски.
Было даже приятно.
Всем сидеть.
У нас в семье не были приняты знаки любви и внимания.
Мы не говорили «Я тебя люблю». Не обнимались.
И когда папа гладил мои предельно твердые соски…
…я вот что подумал: «Это, конечно, не "Я тебя люблю",
но тоже сойдет».
А потом мой отец, доктор Винс Бирбиглия,
выдал мне самый короткий за всю мою жизнь диагноз.
Он сказал: «Нет».
На этом разговор был окончен.
Это было самое близкое к разговору о сексе, что у меня было в жизни.
Не было у нас физического контакта.
Ну, за редким исключением.
Помню, когда мне было пять лет,
у меня была гипотония. Опасное обезвоживание.
И мама мне рассказывала.
Как я вырубился, она меня взяла, закинула в машину
и повезла в неотложку.
Она медсестрой работала и сказала: «У сына гипотония.
Ему срочно нужна капельница».
А ей отвечают: «Заполняйте страховые формы».
И она судорожно заполняет эти формы,
А потом отец, работавший в больнице,
заходит, видит происходящее
и как рявкнет: «А ну ставьте ему капельницу!»
И они поставили.
На удивление позитивный эффект от нездорового отцовского темперамента.
Потому что сработало же. Но я ничего этого не запомнил.
Мне мама рассказала.
Но вот что я помню. Меня тогда положили в больницу
на четыре дня.
И как-то раз ко мне пришел отец. Мы были в палате вдвоем.
Он мне принес куклу обезьянки Джорджа.
Вот такого размера. Я всё детство с ней не расставался.
И он сидел и гладил меня по плечу
примерно 15 минут подряд.
И этот незначительный жест…
…я помню до сих пор.
Мы с Дженни ведем себя с дочкой ровно наоборот.
Мы перебарщиваем.
Во что это выльется, мы узнаем, когда она повзрослеет, потому что…
Мы говорим, что ее любим, мы ее обнимаем, тискаем.
Мы к ней ходили на балетный концерт,
сидели в зале и просто рыдали.
Потому что у нее нет таланта. Понимаете, да?..
Мы люди искусства. Мы такое сразу видим.
Есть множество ранних звоночков, и…
И мы плакали, потому что потратили тысячи долларов на занятия,
сотни часов на участие в пробах,
а она не станет профи. Просто не станет и всё.
У нас правда были причины плакать.
И я к ней потом подбежал, обнял ее и говорю:
«Уна, это было просто шикарно!»
А она мне: «Папа, ты бы мне это сказал в любом случае,
даже если было не шикарно».
Ну да.
Пришлось признать, что она права.
«С логикой у тебя гораздо лучше, чем с балетом».
Вот…
Это я оставил при себе.
Скажу, когда ей будет 15 и она начнет мне хамить.
А я отвечу: «Мне тоже было что про тебя сказать…
Но тебе было семь лет, и я промолчал из вежливости,
зато потом рассказал целому залу людей в Beacon Theatre в Нью-Йорке».
Мы очень эмоциональные, но кое-что всё же сдерживаем.
Вот я сдерживаю гнев.
Чувствую гнев, но сдерживаю его.
Потому что помню, как отец злился на меня,
а я думал: «Ну, я-то ни за что таким не стану».
Потому что дети многого не знают,
но впитывают абсолютно всё.
Если ты эгоист, дети твои в курсе, какой ты эгоист.
Если добрый, они знают, что ты добрый.
Пару месяцев назад Уна заметила, что когда я проснулся,
Дженни мне с утра приготовила блинчик.
Вы не ослышались. Блинчик был всего один.
Она мне приготовила блинчик,
а я сказал: «Спасибо тебе за блинчик».
Она-то в курсе моего анамнеза
и знает, что для меня оптимальное количество блинчиков —
ровно один.
Мне захотелось тоже ее порадовать, потому что я же всегда веду счет.
Если вы хлопаете, то и ваш муж тоже.
А кто не хлопает, значит, и ваш тоже,
и вы проигрываете.
Вы были не в курсе, что идет соревнование. А вот…
И в том году Дженни мне сказала:
«Мне иногда кажется, что ты счет ведешь».
И я такой: «Верно».
Я, в общем, и не пытаюсь скрывать.
Зачем, по-твоему, на кухне маркерная доска висит?
Я совершенно не скрываю. Напротив.
Дженни меня называет голосом за кадром в нашем браке,
непонятно зачем нужным.
Допустим, я мою посуду и приговариваю: «Я сейчас помою посуду,
потом твоим родителям куплю мороженого,
потом вытащу волосы из слива в душе».
Она говорит: «А мне ты зачем говоришь?»
«Сделал бы хорошее дело и всё тут».
«Чего тут обсуждать?»
«Я тоже много чего делаю».
«Но я же не комментирую. Просто делаю и всё».
И я отвечаю:
«Окей, за это запишем тебе пять баллов на доске».
«Ты всё еще отстаешь на три, но кто же считает?»
Я веду счет. Не горжусь этим. Не знаю, как так вышло.
Может, у родителей научился…
Я просто… не умею жить в браке.
Меня этому никто не учил.
Я каждый день импровизирую.
Мой брак совсем не похож на родительский.
Родители у меня постоянно ссорились.
Мы с Дженни тоже ссоримся, но по-другому,
потому что она интроверт.
А ссориться с интровертом — это как вслушиваться в тишину…
…пытаясь понять, в какой момент тишина имеет смысл.
Мы на днях шли забирать Уну, и Дженни притихла.
Я спрашиваю, в чём дело. «Ни в чём». Но это не так.
Это вечная развилка, когда приходится решать,
то ли копнуть поглубже,
то ли оставить как есть.
Есть вообще ответ?
Я 16 лет женат. До сих пор без понятия.
Может, кто-нибудь…
Кто тут давно женат? Крикните, сколько лет.
Вот вы сколько лет женаты?
Тридцать пять.
Целых 35 лет? А есть кто женат еще дольше?
- Сорок. - Сорок. А вы?
Мы 57.
Вот это да. Это же…
Так, а как вас зовут?
Энн?
- А мужа вашего? - Ян.
А мужа вашего зовут Ян?
А вас зовут Энн?
Понятно. Допустим…
Я всё верно понял? Энн и Ян?
А вы реальные люди?
Может, вы…
Итак, Энн и Ян женаты 57 лет.
Мои родители, кстати, были женаты 60 лет.
Это совсем перебор, да?
В смысле…
Когда мне было 20 с небольшим, я сказал маме
то, о чём молчал годами.
«Мама, если ты вдруг захочешь развестись с отцом,
мы возражать не будем».
Я ожидал, что она обрадуется. Ну вы понимаете.
Но я никогда не забуду ее ответ.
Она сказала: «Майкл.
Ты никогда не поймешь чужой брак».
Что скажете, Энн, это так?
Ян, а вы с этим согласны?
Энн и Ян…
Или вы Ян и Энн?
Итак, Энн и Ян…
Вы двое — Брокколи Роб в нашем зале.
По-моему, безумно смешно.
Вам, наверное, так не кажется.
Вы ведь всё время так живете.
Вот вы посоветуйте мне, Энн.
Допустим, у вас такая же ситуация. И вы спрашиваете Яна:
«О чём ты думаешь?» А он вам: «Ни о чём».
Вот вы бы копали дальше
или оставили всё как есть?
- Копала. - Копали.
Энн стала бы копать.
А Ян…
Вы бы копали
или оставили как есть?
Я бы оставил.
Вот так оно и работает, дамы и господа.
Вот поэтому у Энн и Яна история со счастливым концом.
Потому что
это те самые соль и перец, из которых выходит успешный брачный салат.
Я на вашей стороне, Энн.
Правда. Я дальше копаю.
Мне кажется, лучше знать больше, чем меньше.
Я говорю Дженни: «О чём задумалась?»
А она мне: «Ни о чём». Я удвоил усилия.
И тут я кидаю отвлекающий.
Спрашиваю: «А откуда ты ехала сейчас?»
Она говорит: «Из дома, смотрела новости
и расстроилась из-за войны».
И я спрашиваю: «А тут есть моя вина?»
И…
Я же католик.
Меня воспитали, что я могу быть виноват во всём.
Может, я слишком много мастурбировал
и началась война на Ближнем Востоке.
Может, я мечтаю,
но песня Леннона, по-моему, именно об этом.
Папа бы шутку точно не оценил. Я…
Папа вообще мои шутки не любит. Но особенно он не любит грубые
и с переходом на личности. Так что он бы не оценил
пятиминутную телегу о твердых сосках.
Еще он не любит шутки про политику.
Когда мне было слегка за 20, я как-то пошутил про политику,
в итоге мы скатились в политическую дискуссию
и… было непросто.
Я как раз к нему приехал в гости,
мы пошли погулять
по тропинке у него за домом.
И чем дальше мы уходили,
тем напряженнее становилась атмосфера.
В какой-то момент он просто начал говорить всякие гадости про меня,
а я тогда начал говорить гадости про него.
Потом мы вернулись, я подхожу к своей машине и говорю: «Пока, пап».
А он не попрощался.
Он сказал: «Что ж,
ты пошел другим путем».
На этом всё.
И я поехал домой
и чувствовал себя совершенно потерянным.
Я просто всю жизнь хотел стать как отец.
А в какой-то момент решил, что лучше бы он стал как я.
А с мамой такого не было. Мы с мамой были близки
с самого детства.
Она очень набожная. Я тоже был в детстве набожным.
Дети ведь обожают магию.
И мне…
Я любил ходить в церковь, потому что священник всех смешил
при крайне скудном материале.
Он такой: «Матфей, Марк, Лука и малыш наш Иоаннчик».
И все такие: «Какой же отец Патрик смешной!»
А я им: «Совсем он не смешной».
«Тут же сплошные подводки, ни одного нормального панчлайна».
И я…
Я такой: «Пустите меня».
«Дайте микрофон».
«Я тоже хочу на открытый алтарь».
«Я тут всех разнесу».
«Распну даже».
«Ну, в хорошем смысле распну, конечно же».
Я хотел стать священником.
Потом я служил в алтаре, и нет — ничего такого не было.
Просто все знали, что я балабол.
Было у меня такое амплуа.
Я даже зажечь свечки нормально не мог,
куда там дуть. Во что бы то ни было.
Я всё понимаю.
Для некоторых это перебор.
Но я считаю перебором то, что творили священники в 80-х.
Мои шутки про это даже близко не сравнятся.
Нельзя такое оставлять, нужно копать.
Меня воспитывали католиком.
Сейчас мне даже сложно описать нынешним друзьям,
насколько в детстве религия была частью жизни. Даже сейчас всплывает.
Совсем недавно мы с Дженни ехали в «убере».
И мне в голову пришел церковный гимн.
Всё до слова.
Вот такой:
Помни, что
Иисус Христос
Умер за нас
И из мертвых воскрес
И все эти слова пришли прямиком мне в голову,
пока мы ехали в аптеку.
Эта религия неизлечима.
Это настоящий вечный химикат среди религий.
И я тогда смотрю на Дженни прямо в «убере».
Говорю: «Мне гимн вспомнился».
И я его спел ей, как только что вам.
Но она не засмеялась.
Сидела с каменным лицом.
Я говорю: «Ты чего, смешно же». И еще громче запел.
А она с серьезным лицом сидит.
И пишет мне сообщение,
сидя вот на таком расстоянии.
И я такой: «Ой».
Смотрю в телефон,
а там от Дженни сообщение:
«У водителя чётки висят на приборной панели».
А я же импровизатор.
Я говорю: «А знаете, почему я вспомнил этот гимн?
Просто он очень важен для меня…
И я бы хотел научить ему вас».
«Повторяйте за мной».
Помни, что
В детстве у меня тоже были чётки.
Мне было восемь, и бабушка мне подарила на первое причастие.
Если вы не в курсе, чётки — это такие счеты для католиков.
Сидишь и считаешь молитвы.
Не знаете, что такое счеты? Это как калькулятор.
Католический калькулятор.
Вот мне бабушка их подарила,
и каждый вечер я молился перед сном.
Я читал «Аве Мария» и «Отче наш», и «Слава Отцу».
И всё детство в моем сознании
со мной был Бог.
А в какой-то момент
остался только я.
И вот, в мае
мы с мамой поехали к отцу в больницу,
и она молится, а я нет.
Но я как бы на подтанцовке сзади. Ну вы поняли. Типа…
Как-то так.
Типа киваю и поддерживаю ее разгоны.
А она молится, потому что отцу стало хуже.
Мало того, что он не мог шевелиться, у него была еще закупорка желудка,
и стало так плохо,
что они ему вставили в горло зонд, чтобы отсасывать жидкость и газ.
И ему безумно больно.
У него живот вздулся сантиметров на 10.
И он мне говорит: «Майкл, я умираю».
А я говорю: «Пап, я думаю, ты не умираешь».
Но я не знал наверняка.
На следующее утро мне звонит Джим Гэффиган, комик.
Мы знакомы много лет. Но голос у него странный.
И он такой: «Слушай, там папа Франциск
хочет встретиться с комиками.
Судя по всему, ты в списке. И я тоже.
Короче, я не знаю.
Я поеду, наверное».
Я удивился. Говорю:
«А он вообще в курсе, что эти комики, которых он пригласил,
они потом будут об этом на сцене рассказывать?»
И Джим такой:
«Да должен знать».
«Но ты всё-таки полегче с темой домогательств».
А я подумал: «Пусть сначала они полегче».
После вас, католическая церковь.
Не хлопайте, а то у нас тут уже как будто митинг.
Я сначала хотел отказаться.
Потому что долгие годы
родители убеждали нас с Дженни отвести Уну в церковь,
а мы не хотели.
И даже не из атеизма какого-то,
просто послужной список там плохой…
Представьте, в Бруклине был бы супермаркет,
в котором совращали детей.
Ну мы бы точно там больше не закупались.
Пусть даже говорят «Это только иногда»,
я отвечу: «Именно так, иногда — это ровно наша остановочка».
Короче, я хотел отказаться.
И вот я сижу с отцом в больнице
и говорю ему: «Меня пригласили к папе римскому».
И он просиял,
как дедушка Джо в «Чарли и шоколадной фабрике».
Вот тогда я понял, что еду в Ватикан на встречу с папой римским.
И вот, в июне я беру билет на себя, Дженни и Уну.
И мы летим в Рим.
Гуляем по Ватикану, и прямо пробивает на эмоции.
Потому что место красивейшее.
А потом я объясняю Уне.
Вот, мол, это религия, в которой меня воспитывали,
и бабушка Эм Джей во многое из этого верит,
и я тоже во что-то верю,
и многие картины отсюда были украдены.
Воровать картины вообще-то плохо.
Но если уж украл, то не отдавай.
Думаю, именно такой урок преподает нам Ватикан. Воруешь — воруй по-крупному.
И не отдавай.
А потом Уна задает вопрос, который застал меня врасплох.
Она спрашивает: «Пап,
а кто такой Иисус?»
И я думаю: где-то в воспитании дочки я просчитался.
Она много всего знает.
Про греческих и римских богов,
про египетских и скандинавских богов…
А вот Иисуса мы как-то прошли по касательной.
Я пытаюсь ей объяснить.
Вот типа жил такой мужик 2000 лет назад
и он ходил по земле, но при этом был Богом,
но при этом был и сыном Божьим, и у него была своя секта…
Типа как секта, но в хорошем смысле…
Ну да, а что тут такого?
Окажись Иисус сейчас здесь со мной на сцене,
он бы сказал: «Ну да, секта. Человек 12».
«Не больше 70 точно».
И он бы очень удивился тому, что потом случилось с христианством.
Он бы сказал: «А я совсем не это имел в виду».
«Я скорее про смесь Дэвида Блейна и раздачи продуктов».
Ну такая секта с благими намерениями. Не в обиду сектам будь сказано.
Ну как, немножко в обиду, конечно…
Да нет же, я…
Я не поддерживаю секты,
но мы с Дженни просто много смотрели
документалки про секты.
Там в первых сериях
они всегда вместе кушают, на машинах совместно катаются.
И сразу мысль: «А почему нет?»
Нужно поискать на Google Картах, а где это, собственно.
Со второй серии уже хуже.
«Нам приходилось спать с лидером секты».
И я такой всегда: «Ну и как часто?» Ну вы понимаете.
Вас там 100 человек. Пока еще очередь дойдет.
Раз в месяц? Раз в три месяца? Вот у меня так часто
по плану случаются вещи и похуже секса с лидером секты.
«В календарь добавь». Вот вам рецепт надежного брака.
Планировать надо… В календарь записывать.
Иногда у меня секс с лидером.
Иногда у Дженни секс с лидером.
Иногда секс у меня с Дженни, и я называю ее лидером.
Такое тоже считается.
Вообще говорить о сектах надо бы поосторожнее.
Мне тут недавно написал кто-то из зрителей, пришедших на шоу.
Типа «Стендап классный, но имей в виду,
что если бы вы вступили в секту, Дженни пришлось бы спать с лидером
гораздо чаще, чем с ним бы пришлось спать тебе».
И вот тут я совсем приуныл.
Вот насколько плохо я должен доносить свои шутки,
чтобы кто-то вышел со стендапа
и решил, что — А — я мог бы правда вступить в секту
и — Б —
что если бы я туда вступил, то не понимал бы,
что Дженни пришлось бы заниматься сексом с лидером
чаще, чем с ним бы приходилось заниматься сексом мне.
Мне бы хотелось прямо сейчас выделить минутку
и обозначить,
что я, вообще-то, иногда шучу.
Итак. Я прилетел с семьей в Рим, и…
Что интересно. Куда ни пойдешь в Риме,
везде эти красивые часовни и статуи Иисуса,
и картины с ним.
Я уже нашего гида спросил:
«А он что, бывал здесь?»
«Я знаю, что нет. Я ходил в католическую школу,
а вот вы тут, кажется, делаете вид, что всё-таки бывал».
Можно сказать, что Рим совершил первую в мире
культурную апроприацию. Вы понимаете?
Вот Иисусу Рим особого удовольствия не доставил.
Он ни пиццы не покушал, ни пасты.
Не угорал с друзьями, крича «мамма мия».
Что ему известно о Риме?
Что римляне приперлись в Иерусалим в его секту
и решили: «Слушай, а классно у тебя выходит».
«Шикарная история. Классическое "из грязи в грязи"».
«Будет еще убедительнее, если главный герой умрет».
Я всё понимаю. Сам не в восторге.
Потом они же его и убили. Это вообще грустно.
Но хуже всего то, что они не просто его убили,
а еще и стали продавать картины с моментом его убийства,
чтобы захватить полмира.
Это как если бы семья Уилкса Бута продавала мерч с Линкольном.
Я это рассказал папе римскому, и ему было смешно,
но это не точно. Он же по-английский не говорит. Вот…
Да нет, не выступали мы перед папой римским.
И очень жаль, между прочим.
Там была куча великолепных комиков.
И Крис Рок, и Стивен Колберт, и Конан О'Брайен,
и Дэвид Седарис, и много кто еще, и я.
Я, кстати, понимаю, что мое место где-то внизу списка.
Они мне позвонили в мае, а поездка уже в июне.
Точно вам говорю, из апрельского списка кто-то отвалился,
и потом папа гуглит «стендапер» на своем ноуте Dell…
А у него фамилия Бергольо.
А моя — Бирбиглия.
И он такой: «Это Бирбилья, а я Бергольо».
«Да это же мой пропавший двоюродный брат!»
Да не говорит он так.
Он… Он даже не итальянец.
Он из Буэнос-Айреса.
Но стендаперы, по-моему, пока еще не отшутились про этот акцент,
так что воспользуюсь случаем.
«Мамма мия! Да я же папа римский!»
«Будем подавать пиццу на причастие!»
Отец бы эту шутку тоже не оценил.
Мы не выступали перед папой.
Вместо этого папа римский рассказывал нам,
комикам,
об искусстве комедии.
Власть действительно развращает.
В какой-то момент ты дослужился до настолько крутого священника,
что решаешь: «Позову-ка я в гости Криса Рока
и расскажу ему, что я думаю о комедии…»
Пришел бы я такой в НАСА: «Расскажу я вам о ракетах».
«Думаю, их надо строить, а потом в них летать.
Но наружу, как в мультиках, выходить не надо».
«На этом у меня всё по ракетам».
«Целуйте мое обручальное кольцо».
Все такие: «Фу, потное какое».
Папа говорил с нами о комедии.
Если вдруг вы не знали, папа Франциск — он нормальный,
но только в сравнении с другими папами.
Смотрите…
Повстречай вы его на вечеринке, вы бы решили: ну пиздец душнила.
Но в сравнении с другими папами он хорош.
И он пригласил нас в так называемый Апостольский дворец,
и там толкнул речь о юморе.
Длилась она примерно 40 минут, но пару моментов оттуда я даже записал.
Реально… очень они мне понравились.
Всё было на итальянском, но там был синхронный перевод.
«Дорогие друзья, среди нынешних мрачных новостей,
множества общественных, а также личных бедствий
вы обладаете способностью дарить улыбки».
«Вы одни из немногих, кто способен говорить с людьми
из разных поколений и культур».
Нормально. Хорошая папская телега.
И дальше он говорит: «Согласно Библии…» Тут я уже слегка выпадаю.
«…в начале времен, когда мир только создавался,
мудрость Его практиковала ваше искусство
перед не кем иным, как самим Господом,
первым в истории зрителем».
Меня от этой идеи всегда коробило,
еще с ранней школы.
Меня всегда учили, что Бог — это вечный наблюдатель.
Так и говорили: «Господь наблюдает за тобой
постоянно».
Мне было семь, я воспринял буквально.
Думал, он за мной катается типа в «Шевроле Малибу»:
«А что у нас задумал Майк Бирбиглия?»
«Порнуху в лесу прячет, что ли».
«Ну всё, до 20 лет не будет у него девушки».
Это пророчество, кстати, сбылось. Так что может, Бог и есть.
Но… вот эта картинка, она всё детство меня преследовала.
Я в 15 лет начал мастурбировать.
И думал, что за этим процессом Бог тоже наблюдает.
Так что я начал типа «позировать на камеру».
Я думал: допустим, он сейчас на меня смотрит.
Он много повидал мастурбирующих 15-леток,
но этот прямо хорош.
Может, он даже станет профи.
Я и стал. Всё, счастливый конец.
Технически нет, но…
Ну вот. Что еще сказал папа.
«Вспоминается история из Книги Бытия,
когда Бог обещал Аврааму, что через год у него будет сын».
«Он и его жена Сарра были стары и бездетны».
Ей было 23.
«Сарра зачала и в старости родила сына».
В 24.
«И она сказала: "Господь даровал мне смех"».
«Поэтому они назвали сына Исааком, что означает "он смеется"».
И в конце он сказал: «Помните».
«Если понимающая улыбка коснулась губ хотя бы одного зрителя,
то значит, и Бог улыбается вам».
Мне это понравилось.
А потом он подарил нам чётки.
Каждому выдал по зеленому мешочку с чётками, которые благословил.
В июле я привез их родителям.
Это был 84-й день рождения моего отца.
Приехали я, мама, мой брат Джо,
мои сестры Джин и Пэтти, а также все наши дети,
все шестеро внуков моего отца,
и мы все окружили отца,
и тогда я подарил ему эти чётки.
И он просто засиял.
И мама тогда сказала: «Майкл, тебя призвал туда сам Бог».
Так, чтоб вы понимали…
Я не думаю, что меня туда Бог призвал.
И когда она эта сказала, мне хотелось ответить: «Нет».
«Меня пригласил Джим Гаффиган…
…а его позвал Стивен Колберт,
ну а его уже может и Бог».
Но у родителей выдался такой насыщенный год,
что я не мог ответить иначе как «Да.
Меня призвал Бог».
Мы все поели праздничный торт.
Потом все разъехались по домам.
А я остался с отцом. Он лежит в постели.
И мы общаемся. Он может говорить,
но не помнит событий за последний год.
Я его спрашиваю о давно минувших событиях.
Он родился в 1940 году в Бушвике, Бруклин.
И я спросил: «А твои родственники,
они вернулись домой со Второй мировой?»
Он говорит: «Да, дядя Чарли и дядя Джо, и дядя Тони —
все они вернулись, и у всех были безумные истории,
как их на войне чуть не убили».
Я спрашиваю: «А во Вьетнам тебя призывали?»
Он говорит: «Да, меня призывали. Но я же врач,
поэтому меня отправили на базу в Техасе,
и именно там мы с твоей мамой познакомились с нашими
самыми близкими друзьями».
Я спрашиваю: «А в детстве ты где жил в Бушвике?»
Он мне назвал адрес, я вбил его в телефон
и провел линию
между тогдашним домом отца
и домом его внучки Уны сейчас.
Всего-то километров семь. И я показал это всё отцу,
а сам подумал: «Почему же он раньше мне это всё не рассказывал?»
А потом подумал: «А почему я не спрашивал?»
Папа на тот момент уже устал, у него больше не было сил говорить,
но я был рядом…
…и я хотел побыть с ним.
Потому что когда твой родитель переживает такое,
через что прошел отец,
ты уже не знаешь, сколько еще встреч вам отведено.
И я протянул руку и погладил его по плечу.
И я по глазам видел, что ему это нравится.
И уголки губ его как будто приподнялись.
И я где-то минут 15 стоял и просто гладил его по плечу.
И чувствовал, что мы так же близки,
как тогда в детстве,
когда папа принес мне куклу обезьянки Джорджа в больницу…
Или когда в 12 лет он гладил мои твердые соски.
И следующим утром я повез Дженни и Уну домой в Нью-Йорк,
а еще пару дней спустя я забирал Уну из школы
и подумал: пожалуй, свою дочку я могу научить лишь тому…
…что невозможно знать и понимать всё.
Мы очень часто ошибаемся и будем ошибаться.
И возможно, всё, что нам остается, — делать маленькие добрые дела.
И может быть…
…это и есть хорошая жизнь.
Спасибо!
Спасибо огромное, что пришли!
ПОСВЯЩАЕТСЯ МОЕЙ ДОЧКЕ УНЕ И ОТЦУ ВИНСУ
ОТДЕЛЬНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ RED HEARSE ЗА МУЗЫКУ
ОТДЕЛЬНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ ПАПЕ ФРАНЦИСКУ 1936–2025
Перевод субтитров: Игорь Козлов