Downloaded from YTS.MX
Official YIFY movies site: YTS.MX
Вот самый низкий мой голос.
Боже, Эли Вонг!
Джерри.
ШЛЕППИ И ДЖЕНИС МИР ПРАХУ
Мои родители?
Дамы, господа и все, кто между ними.
- Представляю вам свою бывшую. - Тина и Эми.
- Да, это логичнее. - Ой, как это я проговорился?
Давайте похлопаем вашей и моей подруге — Саре Силверман.
САРА СИЛВЕРМАН: ВСПОМИНАЯ УТРАТУ
Спасибо.
Ого!
Принимаю.
Если так же не будет в конце, значит, я облажалась.
Меня беспокоит, что вы настроены на разочарование.
Но я очень рада, что вы пришли,
и я рада приехать в Нью-Йорк…
…в театр Бикон.
Это на самом деле середина моего тура.
И я очень полюбила разъезды, особенно сейчас.
Во-первых,
я люблю связь со зрителями,
особенно сейчас.
И во-вторых, я стала по-настоящему
одержима отелями.
Я обожаю, когда отель прекрасен.
Знаете, как понять, что отель шикарный?
Если возвращаешься в номер —
и край туалетной бумаги
сложен в идеальный треугольничек.
И нет ничего более люксового, чем
знать, что пальцы какого-то незнакомца…
…касались
того, что ты когда-нибудь обязательно прижмешь к заднице.
Вот так живут богатые.
И…
Я встречаюсь со своим парнем, Рори, уже пять лет.
Надо было лучше выговорить его имя, но это нелепо.
Рори.
Но мы уже достаточно давно, чтобы внести немножко перчинки.
Например, недавно я подрочила ему своей недоминантной рукой.
И это здорово,
как будто это делает кто-то другой.
И…
Я гордилась собой, когда придумала эту шутку.
Рори спал рядом, я разбудила его и рассказала ему эту шутку.
Он говорит: «Здорово. Знаешь, как это называется?»
- Незнакомка. - Незнакомка.
«Незнакомка».
Знают все, кроме меня.
Я никогда этого не слышала.
И это удивительно, мне всегда казалось,
что женщины, как правило, лучше знакомы с опытом мужчин.
Мы смотрим на мир через призму мужчин,
чтобы просто выжить.
Мужчинам этого не надо, но… Да, это прошло мимо меня.
«Незнакомка».
Это здорово. Он сказал: «Я иногда делаю это левой рукой,
иногда сижу на руке, чтобы она слегка онемела».
Я в шоке.
И я думаю, что это нормально, и…
Мы разнообразим секс, иногда говорим о фантазиях
прямо во время секса, и…
Однажды мы с ним дурачились, и у меня просто сорвалось с губ.
Необдуманно.
Я говорю: «Ты пришел в мой летний лагерь».
И даже он такой…
Но он вырулил.
Он сказал: «Ты владелица лагеря, да?»
Я говорю: «Ага. Да.
Это мой лагерь. Да».
В другой раз я была сверху… Почему я качаюсь из стороны в сторону?
Неважно, поза неважна, но мы этим занимаемся.
И тут он говорит:
«Всё просто супер. Я даже фамилию твою не знаю».
И я подыграла и говорю:
«Гитлер».
И…
Он тут же кончил, что само по себе
слегка обескураживает.
Вот сюда. Прямо между…
…верхней губой и низом носа.
Да, мой папа и моя мачеха Дженис
оба умерли в мае этого года, через девять дней.
И… Ой, это надо доработать.
Но это правда, и они оба мне были очень близки.
Мой отец был мне лучшим другом, они оба много мне дали.
И недавно появилось около часа нового материала, так что начнем.
Хорошо.
Ладно.
Давайте я расскажу вам про персонажей.
Во-первых, мой отец, Дональд «Шлеппи» Силверман,
все звали его Шлеппи.
Родился в Бостоне, потом его семья переехала в…
Вы знаете?
Вы говорите: «Я из Бостона». Вы из Куинси. Но…
Они переехали в Нью-Гэмпшир, где я родилась и выросла.
У отца был магазин дешевой женской одежды,
назывался «Фабричная лавка Безумной Софи».
Забавно, когда я говорю, что я из Нью-Гэпшира, они такие:
«В Нью-Гэмпшире есть евреи?»
И я объясняю, что даже Нью-Гэмпшир заслуживает розничные магазины.
И…
Он сам дал рекламу на радио: «Я Безумный Донни,
когда я вижу цены в магазинах, меня от них тошнит!»
Дальше он вываливал кучу неизвестных брендов.
И в конце говорил: «Если хотите покупать лучшее,
но у вас нет денег, идите к Безумной Софи!»
Я думаю, он назвал магазин «Фабричная лавка Безумной Софи»…
Ему нравилась сеть «Безумный Эдди» из Нью-Йорка 80-х.
Хотел сделать что-то подобное.
И…
Но ему нужно было женское имя, ведь это магазин женской одежды.
И мы ведь евреи, нужно было слегка еврейское имя,
и он выбрал Софи, «Фабричная лавка Безумной Софи».
А моя бабушка, его мама, расстроилась, потому что
ее лучшей подругой в Бостоне была Софи Московиц.
И она решила, что он ее назвал сумасшедшей.
И он ей объяснил:
«Мам, если б я назвал магазин в честь Софи Московиц,
это была бы „Фабричная лавка Уродливой Софи“».
Это смешная история, и много лет назад
я рассказала ее на ток-шоу,
и не понимала тогда, что Софи Московиц была еще жива.
И…
…это вызвало цурис между семьями.
Но я совершенно точно убедилась,
что сейчас она мертва, так что…
Папа звонил мне каждую субботу,
и я почти никогда не брала трубку, потому что его сообщения — просто кайф.
Пару из них я запомнила.
Помню, одно было в то время, когда у всех появились сотовые,
даже в Нью-Гэмпшире.
И он звонит мне и говорит: «Угадай, где я?
На автомойке. Представляешь?
Я разговариваю с куском пластика,
и мой голос отскакивает от неба прямиком к тебе».
От неба. Ага.
И потом вдруг началось:
«Ой.
Ой».
Стекла были опущены.
И я слушала, как он мокнет, несколько минут.
Это очень конкретное «ой» от моего отца.
Я нечасто его слышала.
Мы как-то вместе ходили на один фильм, когда я была помладше.
По названию казалось, что это идеальный фильм, но нет.
Он назывался «Мальчики не плачут».
Блестящий фильм, но не смотрите его с отцом.
И…
Там есть очень жестокая сцена сексуального насилия.
Во время нее весь зал молчал, и я слышала только:
«Ой.
Ой!»
Другое сообщение, которое я запомнила…
Я переехала в Лос-Анджелес,
и я устроилась на работу в телешоу и всё такое.
И он звонит мне и говорит:
«Я знаю, что ты сейчас большая голливудская шишка.
Можешь, ты найдешь время в своем плотном графике
и позвонишь тому, кто подарил тебе жизнь?»
Дальше как будто кладет трубку, но тут ему приходит новая идея:
«Я поднимал твои ножки и вытирал говно с твоего тухеса.
Может, найдешь для меня минутку?»
Ему очень нравилось стареть.
Правда нравилось.
Он знал, что он прелесть, и ему многое сходило с рук.
Мы были с ним в Лос-Анджелесе,
едим сэндвичи, и тут два накаченных мужика
подходят к нему и начинают угрожать.
Он смеется, и они уходят. «Папа, что это было?»
Он говорит: «Я пошел долить колы и увидел этих двух качков.
Я подошел к ним и говорю: „Знаете что?
Хочется кому-нибудь морду набить“».
У него такие пухлые локоточки.
У него как мешочки с водой свешивались с обоих локтей.
Даже врач говорил: «Я могу их осушить».
А он: «Не,
они внукам нравятся».
О, я была дома.
У меня был перерыв в гастролях, я приехала домой на праздники.
И я тогда
пошла на чистку зубов,
ведь смерть подкрадывается через дёсны.
У нас с папой был общий дантист,
доктор Эрнандес, с ним было прикольно видеться.
И он чистит мне зубы и говорит:
«Скучаю по твоему отцу». Я говорю: «И я тоже».
Он говорит: «Нет, ты не понимаешь. Глянь на мою страничку на Yelp».
Небольшое дополнение ко второй половине тура.
Вот сука, у меня нет…
Я без очков, ведь концерт снимают.
Бросьте мне очки для чтения.
Кто-нибудь, любой.
Не надо паниковать.
Бросьте прямо на сцену.
Очкам для чтения не нужен… Ладно.
Это вы?
Чем вы их чистите? Колбасой?
Я шучу. Спасибо.
Я вам благодарна.
Это отзыв моего отца на сайте Yelp.
«Пять звезд.
С зубами я считаю так: раз не болит — лечить не надо.
До 84 лет меня это устраивало.
Но я наконец-то нашел исключение из моего правила.
И это исключение — Джеймс Эрнандес.
Время проходит не зря, когда Джимми у руля.
У него золотые руки,
все проблемы во рту он исправит быстро и эффективно.
Пошлите своего говенного дантиста и идите к лучшему.
Передайте, что вы от Шлеппи».
Боже мой.
Как смешно.
Он считал себя снобом наоборот,
хоть я и объясняла, что это тот же самый снобизм.
Но он ненавидел богатых.
Родители какое-то время ездили зимой во Флориду,
ведь это еврейский закон, и…
Он сидел в Starbucks и донимал людей.
Он сидит там, какой-то мужик на Bentley заезжает на парковку.
Папа встает перед машиной и начинает…
«Молодец!
Молодец. Ты купил Bentley.
Можно было 100 000 людей в Африке накормить,
но тебе Bentley нужнее. Молодец».
Мачеха звонит мне: «Не знаю, в чём дело,
твой отец третью зиму подряд получает по физиономии».
Если видел у кого-нибудь Rolex, он говорил:
«Классный Rolex.
Мои Timex стоят $30, и я в них могу плавать, но ты молодец.
Тебе нужен Rolex, чтоб все видели, что ты богатый».
Он прямо, сука, ненавидел богатых,
пока я не начала зарабатывать.
Тогда он такой: «Я больше не полечу в экономе!»
Дальше. Моя мать, биологическая мать, Бет Энн О'Хара…
И я понимаю, что у некоторых…
У вас закрутились колёса…
Она вышла за ирландского католика.
Она точно еврейка, можете на меня дрочить.
Бет Энн умерла восемь лет назад.
И давайте я вам ее опишу.
У нее была естественная красота, без макияжа.
Она носила
комбинезоны, они были в краске, она в них красила,
и носки разного цвета.
У нее была шкатулка, но в ней были политические значки.
Она не носила лифчик, соски наружу, в жопу мужиков.
И на контрасте с этим ее характер был…
Она… Это не оригинальное ее описание,
но она была в точности как Диана Чемберс из «Веселой компании».
Она говорила «извольте» и «негоже»,
грамматика, дикция и произношение были ее страстью.
Помню, как в детстве мы с ней заказывали еду.
И она сказала:
«Я буду на завтрак круассон».
Мы живем в Манчестере, в Нью-Гэмпшире. Там говорят «авокейдо». Я…
Я такая: «Мама…»
Официантка: «Что?»
«Круассон, тот что на завтрак».
«Мам, это „Круассэндвич“.
Мы в Burger King. Будь ближе к народу».
Она…
Она была режиссером
в местном театре в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир.
И она была прирожденным режиссером, делала замечания,
всех поправляла, кого встретит.
Ни одной анкеты с отзывом не пропускала.
Она была голосом нашего местного кинотеатра,
Bedford Mall Cinemas.
«Где все дневные сеансы всего за два доллара с понедельника по субботу».
Ее взяли на эту работу из-за ее жалоб.
Она пришла и сказала: «Я позвонила, чтоб узнать, какие фильмы идут,
и мужчина отвечал совершенно неразборчиво.
Отвратительная дикция. Я не поняла ни единого слова».
«Хотите на его место?»
Она такая:
«Я… Ну, я не знаю.
Я… Да!
Хорошо!»
И так родилась звезда.
Она никогда не врала.
Ей бы в голову не пришло врать, даже чтобы защитить чьи-то чувства.
Она просто не могла этого сделать.
Она ставила пьесу, и одна из молодых актрис спросила ее:
«Бет Энн, как думаете, у меня есть шансы?»
Она ответила: «Нет!»
Я знаю это только потому, что спросила свою сестру Сюзи,
знает ли она истории про маму, она рассказала эту, и я спросила:
«Откуда ты знаешь? Ты там была?» Она сказала: «Нет.
Мне это мама рассказала, она не могла понять, почему девушка разрыдалась».
Девушку звали
Пэм Салливан.
Да, вы про нее не слышали.
Таланта ноль.
Не было в ней искры.
Но это ведь моя мама.
Я сидела с ней,
когда она умирала.
И я держала ее за руку,
и стояла полная тишина.
И последнее, что она мне сказала, посмотрев на меня:
«Твои волосы.
Такие сухие».
Я бы ни на что это не променяла.
Кажется, что я на нее в обиде, но на деле я ей благодарна.
Она всегда говорила мне правду, часто это меня обламывало,
но иногда она говорила приятное, и я знала, что это правда.
В мире нужны такие, как Бет Энн.
Если в этом мире чего-то не хватает, так это правды.
Холодные, твердые, голые соски правды.
Дальше Дженис, моя злая мачеха,
как она себя называла.
Она была милейшей в мире дамой.
Просто чтобы вы представляли.
Крашеная блондинка.
Всё лицо в макияже.
Ногти под цвет обуви.
При полном параде.
Она была стильной, совсем не похожей на маму.
И очень милой.
Как-то она забрала меня после работы, я села в машину,
и она спросила: «Как тебе мой макияж?»
И поскольку я дочь своей матери,
у меня была пара замечаний.
Но поскольку я еще и дочь Дженис,
я знала, что надо заткнуться и сказать, что она прекрасна.
И слава богу, что я так и сделала, потому что затем она сказала:
«Это татуаж!»
Дженис всё понимала буквально.
Что я под этим понимаю? Не знаю. Но ей нужны были конкретные инструкции.
Она не была глупой, просто буквальной.
Ей, например, хорошо давался спорт, ведь она могла выучить каждый шаг.
Знаете, как я завязываю хвостик?
Как-то так…
А она как будто бы:
«Протягиваешь волосы, закручиваешь. Потом протягиваешь вот так».
Понимаете? У нее всё было по шагам.
Как вы делаете яичницу-болтунью? Просто интуитивно.
А Дженис как будто делала так: «Вставляешь вилку
и сто раз вращаешь по маленькому кругу».
Помню, я ехала с ней и спросила:
«Дженис, у тебя есть ChapStick?»
Она смотрит и говорит:
«Вот чёрт.
Дорогая, прости, но нет».
Я говорю: «Ладно».
И тут же она добавляет:
«Зато у меня есть Vaseline Lip Therapy».
«Да, отлично, я…
Ты же понимаешь, что ChapStick не мой спонсор».
Моя сестра Лора — мастерица на все руки.
Она всё делает. Нарисовала что-то:
«Дженис это понравится».
Она ей отправила, Дженис получила.
И она звонит Лоре и говорит: «Как ты узнала?»
Лора спрашивает: «Что узнала?»
И та ей: «Это же мои цвета! Загар, бронза и животный принт».
Эта женщина…
Я занимаюсь стендапом с 17 лет.
И когда я вспоминаю свои молодые годы,
какой я была сукой, как всех осуждала,
мне становится стыдно.
Я помню, как мне казалось…
«Леопардовый принт — это так ужасно.
Это безвкусица.
Только старые еврейки и итальянки носят леопардовый принт».
Но когда мне стукнуло 50,
я поняла, насколько это прикольно.
Когда папа и Дженис постарели,
когда они ходили к врачу,
они записывали встречу в голосовые заметки на iPhone.
А потом они отправляли запись в семейный чат в WhatsApp,
чтобы мы убедились, что там все вопросы решены.
И семья Силверманов очень близко общается
через WhatsApp, кстати, мы…
У нас там есть «Силверман Юнайтед», где находятся все.
Нас четыре сестры, поэтому у нас
отдельный чат для сестер.
Потом есть все сёстры, кроме одной,
в разных комбинациях.
В общем, Дженис сходила к врачу,
и мы понимали, что новости будут плохими.
Мы были уверены, что ничего хорошего ждать не надо.
Они записали встречу
и отправили ее в WhatsApp.
И мы слушаем запись
и слышим, как врач говорит:
«Дженис, мне очень жаль это сообщать,
но у вас четвертая стадия…»
И тут внезапно
слышно очень громкий
раскатистый пердеж.
Секунды на три.
И я знаю, что для многих три секунды — это очень короткий промежуток времени.
Но если посчитать со словом «Миссисипи»,
это долго, понимаете?
И я знаю, что это папа.
Вы небось думаете, что Шлеппи постоянно пердел.
Я ни разу в жизни этого не слышала.
Я знаю, что у него не было инструментов для таких случаев,
и его организм взял верх.
И я сижу и думаю: «Четвертая стадия чего?»
Но я поняла по контексту.
Их личная реакция на эту новость…
Я всё еще слушаю, и Дженис просто…
Она отреагировала как Дженис, понимаете?
Она говорит:
«Я сделаю всё, что вы скажете.
Буду делать так, как вы скажете, и буду бороться».
Только она могла так сказать.
А папина реакция
была самой безумной, что я когда-либо слышала.
Я не шучу.
Я слышу, как он говорит:
«Я один!»
А потом добавляет:
«Я вдова!»
Я знаю, что моя мама, Бет Энн, где-то там поправляет:
«Правильно „вдовец“». Но мама…
Это был дурдом.
Меня назначили заклинателем пап и попросили ему позвонить.
И мне пришлось сказать: «Папа, нельзя так говорить
перед твоей живой женой.
Ты должен собрать волю в кулак, ясно?
Сейчас дело не в тебе.
Тут речь о Дженис. Ты должен о ней заботиться.
Сосредоточься, тебе нельзя раскисать».
Он ответил: «Я знаю». И вдруг начинает рыдать.
Я никогда не слышала, чтоб он плакал.
Он говорит: «Я… Я не хочу жить в мире, где нет Дженис.
Я не хочу остаться здесь без нее».
Я хотела его утешить, найти какие-то слова.
И сказала: «Ну, по статистике, ты не останешься».
И…
В смысле…
Я не знала, что так и случится.
Очевидно, сейчас
не время говорить: «Ну, я же говорила».
Но мы закончили разговор, он обещал позаботиться о Дженис.
На следующий день я поговорила с Дженис.
И она сказала, что попросила у него стакан воды.
И он ответил:
«Где она?»
«Где вода?»
У тебя в локтях, папа!
Найди соломинку от сока и вставь туда. Она с радостью выпьет.
В общем, излишне говорить,
что четыре сестры и пара внуков десантировались в их квартиру.
И мы…
Мы проводили их к смерти.
И смерть, это…
Для меня это очень тяжело.
И этим я отличаюсь от всех.
Нет, я знаю, что это не так.
Но правда, это очень тяжело.
Мне трудно даже, не знаю, убить мелкую букашку,
и почти невозможно обставить это как самоубийство.
Я…
Они крошечные.
У нас в доме были мухи, полно мух, и я не хотела…
Я не хочу никого убивать, и я…
Я открывала дверь и, как регулировщик, показывала: «Летите!»
Но в их защиту скажу, что я поняла, что они же комнатные мухи.
Это их естественная среда, так что я смирилась.
Но в спальне у нас было слишком много мух,
слишком много, мне это не нравилось.
Мне это совсем не нравилось.
И Рори говорит…
Попробую сказать затейливо.
Рори.
Рори сказал:
«Хочешь, избавлюсь от них?»
Я спросила: «Как это — избавишься?»
Он сказал: «Чтоб их не стало».
Я сказала: «Ладно».
Я вышла из комнаты и закрыла дверь,
но осталась подслушать.
И вдруг я слышу… Бах! Бум! Хрясь! И я…
Он, видимо, услышал, как я…
И вдруг всё затихло.
И дальше я слышу, как открывается окно,
и он говорит: «Пока, ребята!
Удачного полета!»
Да уж. И я знаю, что он сделал это для меня.
Я знаю, что он их убил, но он соврал ради меня.
Я думаю, у меня такая тяга к мухам…
Боже, мы всё еще про мух?
Да, я еще минуты четыре посвящу мухам.
Но сто лет назад я узнала тот факт,
что мухи живут всего 24 часа.
Это вся их жизнь.
И, не знаю, есть в этом что-то
прекрасное, печальное и поэтичное, вся жизнь укладывается в один день.
И, не знаю, по-моему, это так…
Знаете, вот когда я об этом узнала.
Я писала материал и выступала в «Субботним вечером в прямом эфире».
Спасибо. Я произвела неизгладимое впечатление.
Это был сезон 1993/94 годов,
чтобы вы понимали, насколько хорошо я выгляжу, и…
Я узнала этот забавный факт, и это был последний год Фила Хартмана.
Не в жизни, а…
На шоу.
Он потом ушел и снял ситком NewsRadio.
Он был таким милым, он сказал:
«Напиши для нас обоих скетч».
Я сказала: «Ладно». И я написала скетч про мух.
Он начинался с титров в стиле «Звездных войн», где всё объяснялось.
«Средняя муха живет 24 часа». И так далее.
И он играл престарелую муху
на смертном одре, которой 23 с половиной часа.
А я молодая муха, только распустила крылья,
и он передает мне мудрость поколений, мол,
я помню полдень, всё такое.
И…
Дальше не помню, но в конце
приходит собака, наваливает кучу и уходит.
И он говорит что-то вроде: «Хватай, малая». И…
Вы мне не поверите, этот скетч не вышел, но…
На мой взгляд, мухи такие милые.
Не понимаю, зачем их убивать.
Мы любим маленьких животных.
Но если они слишком маленькие, вы думаете: «Надо их убить».
Вы чудовища.
Они такие маленькие с крошечными крылышками,
с огромными глазищами,
и они потирают лапками, словно задумали коварный план.
Я как-то чистила зубы и увидела маленькую мошку,
недавно родившуюся.
И я подумала:
«Добро пожаловать в мир, подруга. Тебя ждет столько приключений».
А потом вечером я умываюсь
и вижу ее.
Она уже вся седая, старая,
и даже не может больше летать.
Она изредка делала неуверенные шажки.
И я сказала: «Ну, вот и всё.
Насыщенная жизнь».
Рори тоже был в ванной.
И он сказал:
«По-моему, это другая муха».
Мне кажется, сейчас в мире, в нашей стране как раз такой момент.
Я не хочу, чтобы мужчины мне что-либо говорили.
Вообще ничего не надо.
И это неправильно, но я так чувствую.
Я сказала: «Это та же муха, но спасибо».
И тут он, сука, набрался смелости и сказал:
«Ты уверена, что мухи живут всего 24 часа?»
Я говорю: «Знаешь что? Можешь поискать.
Я-то что знаю? Я девушка, вдруг мне это приснилось?»
И он успокоился и сказал, мол, ладно. Но…
Я потом посмотрела, они живут около месяца, но…
Не знаю. Ну…
Насрать мне!
Итак, Дженис ушла первой.
Ровно четыре месяца назад.
Она любила жизнь.
Не слишком быстрый переход?
Она так любила жизнь, она хотела жить, понимаете?
Она всё делала правильно.
И это хреново.
И сейчас самое время упомянуть,
что у меня есть мёрч с этого тура.
Прикольно, да?
У меня раньше никогда не было мёрча
У нас есть кепки Шлеппи, майки «Вспоминая утрату»,
большие серые университетские толстовки с надписью «Силверман».
Как будто я ходила в колледж.
У меня никогда не было мёрча,
но мои родители хотели бы, чтобы я это монетизировала.
Спасибо.
В общем, как я сказала, Дженис ушла первой, и мы знали, что так будет.
И я в тот вечер поехала домой поспать.
И мне пишет моя сестра Сюзи, она, кстати, раввин, около семи утра.
И она написала…
Она написала: «Дженис скончалась около двух часов ночи.
Она всё еще здесь, папа спит.
И они держатся за руки».
И она написала: «Папа обычно бы проснулся, но, думаю, что он
в душе всё понимает, просто
не хочет этого признавать.
Но я здесь, я стою с ним, и буду рядом, когда он проснется».
Я ответила: «Хорошо».
И тут внезапно она вспомнила анекдот,
им с папой он всегда нравился.
Анекдот такой, брат звонит брату и говорит:
«Кошка умерла».
Тот говорит: «Зачем ты так сразу сказал?»
«А что мне сказать?»
«Сказал бы, что кошка на крыше, и ее никак не спустить.
Потом скажи, что вы у ветеринара, и что кошке нездоровится.
И потом позвони и скажи, что она умерла».
Второй брат говорит: «Ладно, прости».
И первый говорит: «Ладно, ничего. Как мама?»
И до вас дошло.
Он говорит: «Она на крыше, и ее никак не спустить».
Тут раввин Сюзи
вспоминает этот анекдот и начинает истерично смеяться.
А она раввин, но когда засмеется, ее не остановить.
Смеется громко, слёзы льются по лицу. И не может остановиться.
И она боится, что папа проснется и спросит: «Что смешного?»
А она ответит: «Дженис умерла».
И она мне пишет: «Когда проснется, сказать, что Дженис на крыше,
и ее никак не спустить?»
А я отвечаю: «Да!»
Потому что мы очень мрачная и неправильная семья, но я…
Я подумала еще и написала: «Нет, будь раввином.
А чуть попозже
я ему скажу».
Но забавно.
Мы скорбим только сейчас, потому что…
Столько всяких оргвопросов, ты этого не ожидаешь.
Всё не так, как в кино.
Столько всяких дел, и мне стыдно это говорить.
Они были такими ответственными,
но при этом не составили план на случай смерти.
И на нас свалилось столько забот. И я не хочу винить…
В их защиту, им было всего 80 и 85.
Кто мог знать?
И я знала, чего они хотят.
Папа всегда говорил: «Суньте в сосновый ящик и закопайте.
Я буду помогать расти цветам и деревьям».
Дженис, наверное, хотела бы красивый пятизвездочный, обитые шелком…
С колокольчиком на веревочке, на всякий случай.
Но я помню, как они приходили каждое воскресенье
на бейглы со сливочным сыром, и это был мой любимый день.
И это было где-то года два назад,
все были на заднем дворе,
мы с папой были одни на кухне, и я спросила:
«Ты боишься умирать?»
Он ответил: «Совсем нет.
Я не помню, что было до рождения, и что было после, не запомню».
Но потом сказал:
«Но я боюсь, что будет больно».
И папа очень сильно боялся боли.
Он… Это правда. Он очень боялся, что будет больно.
Однажды он делал ЭКГ, там на вас сейчас лепят такие наклейки.
И он отказался их снимать.
Сказал: «Боюсь оторвать с волосами.
Потом как-нибудь сами отвалятся».
И они отвалились. Через несколько недель.
Он как-то пошел в бассейн с этими наклейками от ЭКГ.
Он выглядел как собака, которая только что родила.
Так что он не боялся смерти, он боялся, что будет больно.
И мне позвонил его врач.
Мы заботимся о нём, Дженис с нами нет.
И я контактное лицо, поднимаю трубку,
ухожу в коридор, и его врач, доктор Нортман, говорит:
«Пришли результаты анализа крови вашего отца.
Он умирает.
Его нужно везти в больницу».
Я сказала: «Даже не знаю,
мы ведь обещали ему, что больше никаких больниц.
Он их просто ненавидит».
А врач говорит: «Слушайте, как врач я должен предложить госпитализацию.
Но как человек я считаю, что ничего страшного.
В больнице он проживет на пару дней больше,
но это будут дни в больнице.
А сейчас он дома в окружении родных,
и я думаю, так будет лучше».
И еще он сказал:
«Он умрет от отказа почек,
а это безболезненная смерть.
Вы погружаетесь в туман, почти в эйфорию, и вас больше нет».
И я так обрадовалась за папу, я побежала к нему в комнату.
Надо было взять паузу.
Я сказала: «Отличная новость!»
Он такой: «А?»
Я говорю: «Умерь ожидания. Ты умираешь.
Но, говорю, больше никаких лекарств». Он пил по 40 таблеток в день.
Он спрашивает: «Никаких лекарств?» Я говорю: «Нет, всё.
И мы все будем вечно жить здесь с тобой».
И… Что?
Он понял, о чём я.
И я рассказала, как он умрет,
что это будет совсем не больно.
Он прямо расслабился, очень обрадовался.
Мы забрались к нему в постель. Это была отличная смерть.
Мы пели походные песни. Он обожал походы.
Рассказывали смешные истории семьи Силверманов.
Я сделала сборник главных хитов
того лета, когда ему было 17 лет.
Я думала, это было самое счастливое лето.
Он знал все слова всех песен.
Это было здорово.
В общем, Дженис умерла, папа умирает,
и я звоню в тот же морг, куда мы клали Дженис,
чтоб заранее договориться.
Я захожу в папину комнату и говорю:
«Папа, да, ты хотел, чтоб тебя похоронили,
но может, тебя лучше кремировать? Потому что…»
И то, что я сейчас скажу, запятнает репутацию евреев.
Но я договорилась о сделке на место Дженис.
Это правда. Я…
«Это называется „плюс один“.
Тебя похоронят с ней, на метр выше,
но для этого тебя нужно кремировать».
И он говорит: «Да насрать мне, я буду мертв».
А я говорю: «Как с тобой просто.
Берем. Спасибо».
А тип морга спрашивает: «Это был ваш отец?
Я говорю: «Да».
А он отвечает:
«Мы не можем записать на кремацию того, кто еще жив».
Он как будто назвал меня стервой.
Я говорю: «Вы еврейский морг. У вас вообще кремации не должно быть.
А тут вы, значит, педант?» Я…
Что мне было делать? Кремация — это на две-три недели.
У евреев похороны на следующий день.
Буквально с фермы на стол. И как бы…
И я добавила: «И, кстати, у Дженис были татуировки».
Хотя это были ее губы и брови, но всё равно были же.
Но потом я поняла, что для поминок прах не нужен.
Это, знаете…
Его же там нет.
Это для нас. Похороны — для нас.
Вряд ли кто-нибудь спросит: «Да, а где прах?»
Мы отлично его помянули, а через пару недель
мы получили прах, и четыре сестры что-то там сделали, но…
Не знаю, я… Мой психотерапевт сказал:
«Твои родители, твои близкие, они не в гробу.
Они не в земле.
Они с тобой в машине, когда ты едешь на кладбище,
с тобой в машине, когда возвращаешься с кладбища.
Я верю в это. Так вышло, что я атеистка,
но я верю в науку и я знаю,
что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить.
Это я придумала.
И…
И я в это верю.
Наши близкие, они больше не в земле и не в своих телах. Они…
Но их энергия, их…
Их сущность, их «-ность», всё это где-то есть,
и я правда думаю, что наши близкие присматривают за нами.
Может, не всегда, но в какие-нибудь важные моменты,
например, когда мы мастурбируем или…
Ох, Сара.
Не знаю, зачем я это сказала.
Думаю, я…
Без этих мыслей я не могу кончить, но…
Просто шоу очень печальное,
и я боюсь, что слишком уйду в одну сторону, но я…
Это для баланса.
Но я верю, что наши близкие смотрят на нас, когда мы мастурбируем.
Судя по тихому: «Ой!»
Ой!
Правда? Ха…
Спасибо.
Итак, мой папа умирает, и, боже мой, какой он был смешной.
В какой-то момент он…
Он собрал все свои силы и сказал:
«Я передумал.
Я хочу жить».
И моя сестра Сюзи, раввин, такая…
А я говорю: «Сюзи, да он прикалывается».
Пару недель назад Сюзи пришла на мое шоу, когда у меня был тур.
Она пришла за кулисы и сказала: «Ты издеваешься?
Это ты охнула, а я сказала тебе, что он прикалывается».
И мне пришлось ей объяснить,
что это мое шоу, и мне решать.
В общем, мы по очереди сидим с ним, спим рядом, и
в какой-то момент Рори сидел с моим отцом.
И у папы заорал телефон.
Я не понимаю, как старики…
Они не умеют пользоваться смартфоном, но как-то взламывают его
и ставят громкость на тысячу.
Рингтоном стоял гимн США, и…
Рори спрашивает: «Мне ответить?
Там некий Стив Форман».
Папа говорит: «Давай».
Он включает громкую связь, подносит.
И этот Стив Форман говорит: «Шлеппи, скажи, что это не так!»
Они немного поговорили, очень мило, разговор закончился.
И мой папа говорит Рори:
«Знаешь, кто это был?
Знаешь про крабовые палочки?»
Рори говорит: «Да, их в суши иногда кладут».
И папа говорит: «Так вот, это он их изобрел».
И он правда проверил.
«В 1970 году, а теперь он богатый».
Рори такой: «Супер! Где вы познакомились?»
А папа ему:
«В Dunkin' Donuts».
Они встретились в Dunkin' Donuts — и поговорили на его смертном одре.
Многие мои друзья пришли с ним попрощаться,
потому что папа играл с нами в покер.
Поэтому многие мои друзья-комики были с ним знакомы.
И Джефф Росс, тот самый Джеффри Росси, Генерал прожарки.
Лучший прожарщик в городе.
Он давно близко дружил с моими родителями.
Он пришел с ним посидеть, и когда вошел, то сказал:
«Шлеппи, плохая новость.
Вряд ли ты можешь и дальше быть моим экстренным контактом».
И…
Он сел рядом, и…
Джефф познакомил папу и Дженис со своим другом,
более старым фокусником по имени Берни Шайн.
И они все дружили последние лет десять.
И папа с Дженис ходили на выступление Берни
за полгода до этого.
Джефф садится к папе и спрашивает:
«Набрать Берни по FaceTime, чтобы попрощаться?»
Он говорит: «Давай».
Он ему звонит, держит телефон.
Берни появляется и говорит: «Дональд, я тебе сочувствую».
А папа говорит: «Берни, твое шоу было таким отвратным,
что оно убило Дженис».
И добавляет:
«И мне тоже не по себе».
Он отжигал, умирая.
И ему бы пора уже… По времени должно быть всё.
И это было…
Наступил момент, когда мы уже всё друг другу сказали,
а он всё еще
никак не умирал, понимаете?
И становилось уже, честно говоря, немного неловко.
Как-то некомфортно, и…
И вот я сижу с ним, мы всё уже сказали, и…
Я спрашиваю:
«Хочешь телик посмотреть?»
Он говорит: «Давай».
И мы смотрели…
Мы смотрели сериал «Грызня» с Эли Вонг и Стивеном Ёном.
Очень мрачный сериал. Мы любим такое, было классно.
Мы посмотрели три серии, и я поехала домой поспать.
Наутро прихожу
и спрашиваю: «Посмотрим четвертую серию?» А он мне:
«Я уже посмотрел».
«Ты посмотрел без меня?
А на какой остановился?»
Он говорит: «Я посмотрел до конца».
Мой отец посмотрел залпом «Грызню» на смертном одре…
Это отличная реклама для «Грызни».
У него был друг по имени Барри Тательман.
Абсолютный менш.
Мы узнали о нём только лет 15 назад.
Он искал моего папу.
И он нашел его на Facebook, и они потом близко дружили 15 лет.
Зачем Барри Тательман искал моего отца?
Мой папа был его вожатым в лагере и изменил его жизнь.
И после его смерти
разные старики звонили мне в подкаст и говорили:
«Твой папа был моим вожатым и изменил мою жизнь».
А он-то их домогался.
Смех облегчения.
В общем, Шлеппи умер безболезненно, как нам и обещали.
И это очень странно, ведь у меня теперь нет родителей.
Нет такого возраста, когда ты готов остаться без родителей.
Сначала мой отчим, Джон О'Хара, про которого я даже не шутила.
Как чудесно.
Моя мама, Бет Энн, которая
не избежала этой участи.
Затем Дженис, а теперь мой отец, и…
Мои ощущения были…
Сначала я как будто потеряла ориентир.
И…
Потом у меня начался кризис идентичности.
Кто я такая без них?
Понимаете? Кто я вообще
без них?
И если вы задумывались, кто вы,
посмотрите на рекламу, которая приходит только на ваш телефон.
Вот кто вы.
Сейчас все об этом знают, все знают о таргетированной рекламе.
Сири тебя слушает, Алекса тебя слушает.
Всё, что ты вбиваешь в поиск, учитывается и скармливается тебе.
Но было время, когда это происходило,
но мы об этом еще не знали.
Я смотрела на телефон и думала:
«Боже, я только что говорила про кюлоты!» Например.
Реклама всплывала, и когда я вспоминаю то время,
мне становится стыдно за то, как я возмущалась.
Я помню, как сказала:
«Я читаю на телефоне статью в The New York Times,
и вдруг выскакивает реклама сайта ЯЛюблюСперму.com!
Это дети могут читать!
Зачем The New Tork Times
рекламируют этих людей?»
Но они, конечно, ничего сами не рекламируют.
Просто мой телефон
знает меня.
Не думайте, что я прямо печатаю «ЯЛюблюСперму.com».
Во-первых, там «.org», но…
Я даже не знала про такой сайт.
Я просто тогда вбивала в поиск какие-то слова,
например,
«эякулирующие пенисы» или что-то такое,
и мой телефон решил: «Хватит искать. Я тебя понял».
И он привел меня на этот сайт.
Мой телефон как бы сказал мне:
«Когда была всего лишь пара следов…
…это я тебя нес.
Можешь на меня положиться».
Я знаю, вы думаете:
«Если она не свяжет шутку про сперму с Иисусом, я уйду».
Будет вам.
Видит бог, будет.
Я столько раз сказала «сперма.com»,
что у вас полезет реклама.
Как я сказала, мы сейчас просто скорбим, и…
Это очень интересно, потому что
три из четырех нас атеисты.
Я про сестер, а не общество в целом.
Это было бы здорово.
Но мы общаемся в нашем канале в WhatsApp и скорбим.
И мне приходит в голову, что скорбь похожа на религию,
ведь мы пытаемся понять то, что за пределами нашего понимания.
Мы пытаемся понять то, что, возможно, нельзя понять.
И Сюзи написала:
«Девочки, две птицы сели на мой подоконник,
и я знаю, что это они».
И Джодин и Лора отвечают: «Это они!»
Мне хочется что-то сделать, и я поставила сердечко. А потом…
Лора пишет: «Я была в Target,
ко мне подошла женщина и сказала, что фиолетовый мне очень идет.
И я знаю, что это была Дженис!»
И Сьюзи и Джодин такие: «Это была Дженис!»
А я такая…
Но меня тронули слова Джодин.
Она сказала…
Она сказала: «Девочки, я пердела четыре секунды».
И я сказала: «Это папа!»
Я очень по нему скучаю.
Нет, у меня всё хорошо.
У меня всё хорошо, но мне его не хватает.
И что меня больше всего удивляет,
я не скучаю по молодому и крепкому папе,
по папе, который обо мне заботился и ходил на все игры.
Не знаю почему, но я скучаю по самому концу,
по последним дням.
По тихим временам, когда я о нём заботилась,
когда он вынужден был говорить мне, когда хочет пописать.
И я должна была брать его член и совать его в емкость, и…
«Член в емкости» звучит как десерт из какого-нибудь T.G.I. Fridays,
но это не десерт.
И…
Но в те времена, даже когда я подтирала ему зад
и меняла ему подгузник, я…
Сначала я спрашивала: «Папа, тебе страшно?»
А он отвечал: «Мне насрать».
И когда я это поняла, я могла,
ну, не наслаждаться,
для меня стало честью поддерживать его в чистоте, понимаете?
И, может, вы думаете: «Я бы не стал этого делать».
Стали бы.
Вы сможете…
Это как сказать:
«Хочу собаку, но не хочу подбирать говно».
И в первый же день: «Хороший песик!
Божечки!»
Всё забывается, становится наплевать, и ты хочешь это делать.
И именно в такие моменты,
когда я следила за его чистотой,
я могла говорить ему всякое, например: «Папа, я люблю тебя».
Или: «Папа, спасибо».
А еще, знаете:
«Ну и кто теперь чье говно с тухеса вытирает, козел?»
Большое спасибо.
Большое спасибо, театр Бикон, вы замечательные зрители.
Отлично.
Спасибо.
ПОСВЯЩАЕТСЯ ДОНАЛЬДУ И ДЖЕНИС СИЛВЕРМАН
БЕТ ЭНН И ДЖОНУ О'ХАРА
Это муж Безумной Софи.
Меня тошнит, когда я вижу, что продают в магазинах,
да еще и по завышенным ценам.
Тратьте время в торговом центре. Тратьте деньги в «Безумной Софи».
Если хотите получить всё самое лучшее, но при этом дешево,
мой ответ вам — «Фабричная лавка Безумной Софи»!
Это мой первый, хер знает, как это называется.
И впереди еще много будет.
Будете смеяться Будете плакать
Будете вонять Будете вздыхать
И вот как выглядят феминисты!
Я должен кое-что сказать.
Что?
Я тут подумал.
- Ты слушаешь? - Да.
Вряд ли ты можешь и дальше быть моим экстренным контактом.
Не знаю. Можешь оставить.
Ладно, ты тогда ответь, если что.
Да.
- Ты всё еще с той милой подружкой? - О да.
Что он сказал?
«Ты всё еще с той милой подружкой?»
Уже хочешь вдуть моей девушке?
- Привет, дорогой. - Привет, Сара.
Сегодня шаббат, и я решил тебе позвонить.
О, я купил новый аккумулятор для велосипеда.
Спасибо, что связала с парнем, я просто в восторге.
Я, наверное, на нём в Фарго поеду, так что отменяй билет на самолет,
эта штука гораздо мощнее.
В общем, или, как говорят в Нью-Гэмпшире, «в общемс»,
люблю тебя.
Надеюсь, у тебя все хорошо.
Пока! Как эту херню выключить?
Перевод субтитров: Ибрагим Дибиров