Downloaded from YTS.BZ
Official YIFY movies site: YTS.BZ
А теперь перенесемся в Польшу
и поговорим об открытии, являющемся свидетельством
одного из ключевых периодов Холокоста.
Это крайне важные исторические документы,
обнародованные лишь спустя 80 лет.
Это единственный в мире негатив,
сделанный в Варшавском гетто во время восстания.
Изображения, представляющие невообразимое.
Отрывки жизней, запечатленные на 33 фотографиях.
Эти фотографии сделал 23-летний польский пожарный Гживачевский.
Восстание в Варшавском гетто было актом сопротивления евреев
нацистскому режиму во время Холокоста.
Историки говорят, что ценность этих снимков в том,
что это единственные известные изображения гетто,
сделанные не с намерением служить нацистской пропаганде.
НОВЫЕ ФОТОГРАФИИ, НАЙДЕННЫЕ В СЕМЕЙНОМ АРХИВЕ
УТРАЧЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ ПОКАЗЫВАЮТ ВЕСЬ УЖАС ВОССТАНИЯ
Эти документы
отражают то, что видел обычный человек
и как осмыслял происходящее
в апреле 1943 года.
Большую часть жизни я пыталась всё это забыть.
33 ФОТОГРАФИИ ИЗ ГЕТТО
Дорогая дочка,
рискуя жизнью, Лешеку удалось сделать несколько снимков.
Десять лет назад я попросил его прислать мне их.
Я получил несколько фотографий, которые храню до сих пор.
Они рассказывают также и нашу историю.
Негативы у Лешека.
Эти фотографии никогда прежде не публиковались.
Я специально так долго их хранил, чтобы опубликовать тогда,
когда мир начнет забывать об этих вещах.
Не знаю, наступил ли уже подходящий момент, но мое время истекает.
Тогда эта квартира выглядела немного иначе,
но давайте сразу пройдем в папину комнату.
Когда мы убирались тут после смерти папы,
то заметили, что эти половицы расшатаны.
В этом тайнике мы нашли папины дневники.
Мы с сестрой не знали о существовани этих дневников.
Отец ничего о них не говорил.
Наше время необычайно интересно, как ни одно другое.
Хороший год, чтобы начать писать дневник.
Сегодня я был на большой демонстрации.
Настроение так себе, без особого энтузиазма.
Речи звучали шаблонно.
Националисты кричали: «Долой евреев!»
Я кричал, пока не охрип.
Но теперь это неважно, ведь послезавтра итоговые экзамены.
После школы одноклассник сказал:
«Война на пороге, так что учиться бессмысленно».
В пятницу утром 1 сентября я услышал:
«Воздушная тревога, закрыть окна!»
Это меня разбудило.
Я увидел первые немецкие самолеты над Варшавой.
Мы все сидели дома,
ведь немцы отлавливали людей для работ.
Появилось множество патрулей СС,
которые задерживали и проверяли документы у кого попало.
Начались увольнения тех, кто работал в немецких компаниях.
Тех, кого отлавливали, сгоняли в колонны
и сажали в поезда.
Двоих моих знакомых поймали.
Хуже нас приходится только евреям.
Выжившие, чьи истории были записаны Фондом Шоа.
Меня зовут Дина Коэн.
Сегодня 7 ноября 1996 года.
Я провожу интервью с Романой Каплан, урожденной Лакс,
в Чеви-Чейз, штат Мэриленд, США.
Интервью будет на английском языке.
Когда вы родились?
Я родилась в Польше, в Варшаве.
Не могли бы вы описать свою семью?
Мой отец был инженером-химиком,
и у него была весьма престижная должность.
Он работал на заводе по производству мыла, духов и свечей.
Дорогая Рома,
ты просила меня написать о прошлом,
особенно о тех постыдных временах,
которых ты можешь не помнить в силу юного возраста.
Я постараюсь написать письмо, но не уверен, смогу ли.
Наш мир начал рушиться в прах.
Лишь потому, что мы были евреями, немцы считали нас «угрозой».
Мы были недолюдьми, расой, которую нужно было уничтожить.
Нас заставляли носить нарукавные повязки со звездой Давида.
Все еврейские предприятия перешли в руки немцев,
а банковские счета и вклады евреев - конфискованы.
Чтобы изолировать нас от остальной части населения,
осенью 1940 года в Варшаве было создано гетто.
Нас огородили стеной.
В гетто переселили всех евреев, которые жили за его пределами.
Границы гетто были сужены,
и мы тоже были вынуждены переехать, оставив наши вещи.
Вскоре число обитателей гетто составляло полмиллиона.
Уровень бедности еврейского населения с каждым днем увеличивался.
Помню, у меня была кукла,
большая кукла, которую мне подарил начальник моего отца.
Я назвала ее Кристина.
Помню, как мать зашила украшения
прямо в этой кукле.
Деньги закончились.
Оплачиваемую работу не найти,
а на фиктивную все хотят устроятся.
Я наткнулся на бывшего одноклассника.
Он служит в пожарной охране в районе Жолибож.
Благодаря его помощи и я туда устроюсь.
Так я поехал в Жолибож.
По сигналу сбора пожарные принялись спускаться вниз по шестам,
надевать каски и боевую одежду, и вставать в строй.
Моя мама жила на улице рядом с этой школой.
Отец любил фотографировать маму.
Она всю жизнь была его любимой моделью.
Марыся мне очень нравится. У нее такие стройные ноги.
В ней столько жизни и душевной теплоты.
Я ей, по всей видимости, тоже нравлюсь.
У Марыси есть фотоаппарат.
Я купил пленку.
И чуть ли не час возился с ней,
пытаясь вставить ее в аппарат.
И вставил неправильно, так что часть пленки порвалась.
Мне удалось раздобыть фотоувеличитель.
После нескольких неудачных проб начали выходить хорошие отпечатки.
Знание этого дела может сильно пригодиться в будущем.
Я всё надеюсь, что наступит момент, когда я смогу показать себя.
Тревога!
На битком загруженной машине мы несемся по переполненному гетто.
Мне назначили место на лестнице в окне четвертого этажа.
Я немного подождал воду и залез внутрь.
Вокруг была сущая тьма.
Меня охватили густой дым и пар.
Я начал кашлять и плакать.
Нечем дышать.
Ноги обмякли.
Слышу: «Беги!»
Я и махнул в окно.
Стоило лишь убрать лестницу, как там, где я работал, всё рухнуло.
Я немного пообщался с евреями.
Они живут в ужасной нищете.
Было ощущение, что они будто обречены на вымирание.
Кадиш.
Для меня это было самое ужасное.
Потому что я слышала его снова и снова.
И никак не могла понять,
что он значил.
Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что немцы полагали,
что закрытые в гетто евреи поубивают друг друга словно крысы
или быстро умрут от голода и инфекций.
Царил сыпной тиф, а смертность была огромной.
К июлю 1942 года погибло около 100 тысяч человек.
Я получил разрешение покинуть гетто и перейти на «арийскую» сторону.
Управлял заводом по производству мыла, духов и свечей.
Был «арендованным» рабом.
Каждый день я проходил 20 километров в пригород Варшавы и обратно.
Поляк по фамилии Адамчевский
во многом полагался на моего отца при управлении заводом.
Поэтому у отца до самого конца была работа на «арийской» стороне,
благодаря которой мы и выжили.
Он также мог приносить нам в гетто еду.
Мои родители как бы удочерили девушку,
которой тогда было лет 19-20. Ее звали Халина.
Она была очень красивая.
Полагаю, эти снимки были самими ранними.
Это же точно мама, да?
Да.
Мама всегда была эффектной женщиной.
Она была полна жизни и придавала особое значение внешности,
и тому, как себя подавала.
Она мало говорила о войне.
Это было слишком больно,
и она не хотела подробно рассказывать ни о случившемся,
ни о том, в какой последовательности всё происходило.
Все члены ее семьи, кроме брата в Палестине, погибли.
- Погибли. - И она это знала.
Оставшись сиротой, она искала новую семью,
которой стали Гиларий и Янина Лаксы.
- Так было. - Чтобы не оставаться одной.
Со временем Варшавское гетто самоорганизовалось.
Предметами контрабанды были продукты и прежде всего сырье,
которое перерабатывалось в еврейских мастерских и заводах.
Таким образом часть населения получила работу.
Голод стал отступать, а эпидемия тифа закончилась.
О фотографиях отца я узнал от дочки Марианны.
А к Марианне на вечеринке
подошел ее знакомый историк,
который спросил ее, состоит ли она в родстве с Лешеком Гживачевским.
Она говорит: «Это мой дед».
А он: «А ты знаешь, что его фото в Музее Холокоста в Вашингтоне?»
После этого она позвонила мне и сказала:
«Ты в курсе, что дедушка делал фотографии?»
Я говорю: «То, что он фотографировал, это я знаю,
но чтобы во время Восстания в Варшавском гетто? Это я не знал».
Когда приближалась годовщина восстания,
музей Полин начал торопить меня, чтобы я нашел больше вещей.
Мне позвонила Зузанна Шнепф: «Может, еще есть фотографии?»
Тогда мы снова начали искать фотографии отца.
Часть была у меня, часть у сестры.
Там были фотографии и пленка,
но я не могла их просмотреть.
То зрение подводило,
то просто не было сил смотреть пленку за пленкой.
Что там вообще можно увидеть на этих негативах?
Говорю: «Мацей, нужна твоя помощь». А он: «Хорошо».
Я лишь всё упорядочила, разложила по коробкам.
Это, должно быть, фотографии...
Кажется, что это я в детстве.
Я вот так сворачивал пленку, нечаянно повел рукой,
и увидел, что это евреи, которых ведут на Умшлагплац.
Развернул, смотрю дальше.
Вижу знакомые кадры и какие-то новые.
И говорю жене Божене:
«Нашел! Они здесь».
Папы не было уже более 30 лет,
а тут он будто снова ожил в моем сознании.
Я не верил, что эта пленка существует.
Ощущение просто невероятное.
Будто прикасаешься к тому, что не имело права уцелеть,
в чье сохранение никто не верил.
Будто открывается портал в прошлое. Это редкость для исследователя.
Это, насколько нам известно, единственные фотографии,
сделанные в Варшавском гетто во время восстания,
авторы которых - не немцы.
Для фотографий времен Холокоста характерно то,
что смотря на них, мы часто сразу не понимаем, что именно перед нами.
Лишь зная историю, можно понять, что скрывает данное фото.
- Видны нервные перемещения. - И кадры размыты.
Перфорация сильнее всего повреждена
рядом со снимками, тайно сделанными во время Холокоста.
Может, он более резко мотал пленку,
может, рука дрожала от эмоций.
Но это тоже показывает, какую ценность имеет сам материал,
не только изображения на нем.
Сама пленка тоже представляет собой носитель эмоциональной истории.
ВАРШАВСКОЕ ГЕТТО
Помню, дедушка жил с нами.
И помню, как однажды я вернулась домой,
а дедушки уже не было.
Его просто поймали во время «лапанки»,
что переводится как...
облава на улице.
Дорогая дочка,
22 июля 1942 года
немцы начали ликвидацию Варшавского гетто.
Они назвали это «переселением на Восток».
Именно это немцы и говорили евреям,
что это, разумеется, дорога в «лучший мир».
Каждый депортируемый еврей имеет право
взять с собой 15 килограммов багажа.
С собой разрешается брать украшения, деньги, золото.
При себе необходимо иметь трехдневный запас продовольствия.
Гетто было окружено латвийскими и украинскими подразделениями.
С их помощью ежедневно отлавливали и вывозили
через Умшлагплац тысячи людей.
Тогда еще никто не знал о лагерях смерти.
О существовании Треблинки мы узнали намного позже.
В заключительный период
производительность газовых камер достигала 5 тысяч человек в сутки.
Немцы славились и славятся своей организованностью.
Отец катал мою маму Марысю на лодке в Варшаве.
Когда немцы начали ликвидацию гетто
и вывозили людей в концлагеря,
он с Марысей плавал себе по Висле.
Так было. Жизнь продолжалась.
Воздух, солнце, мерцающая вода, тишина и спокойствие.
Как будто нет никакой войны.
Мы загорали с Марысей на солнце.
Ход событий неумолимо толкает нас к неизбежному.
Ко браку.
Я купил пленку, мы всё отсняли.
Я никогда не забуду закат и Варшаву, растворяющуюся в голубом тумане.
Что дальше, никто не знает.
Говорят, что нас постигнет та же участь, что и евреев.
Помню, как огромное число людей
согнали на ту площадь,
где немцы заставляли всех ходить по кругу
и выдергивали людей из толпы.
Помню тоже друзей моих родителей
и девочку моего возраста,
ее тогда тоже выдернули.
Поэтому мои родители отчаянно пытались спрятать меня за плащами.
Пока что не трогают только тех евреев, что работают
на немецких заводах, снабжающих армию.
Нам удалось скрыться на одном из них - на заводе Шульца.
Отцу удалось устроить маму на работу в гетто
шить немецкие мундиры
в надежде на то, что этого будет достаточно, чтобы ее защитить.
Я же сидела в бочке рядом с мамой.
Для пятилетнего ребенка это было такое себе удовольствие.
С согласия Шульца я продолжил работать для Адамчевского
на «арийской» стороне.
Вскоре при помощи моего коллеги Миськевича
тебя вывезли тайком на «арийскую» сторону.
Были группы, которые выходили на «арийскую» сторону,
и мой отец подкупил привратников,
чтобы я вышла вместе с толпой.
Он, конечно, ужасно переживал.
Если бы немцы засекли меня, мне бы пришел конец.
Поэтому он шел прямо рядом с группой, которая выходила.
И в этот момент один из...
И в этот момент один из солдат посчитал,
что мой отец все еще был слишком близко к «арийской» стороне,
выдернул его и начал избивать.
Так отец лишился глаза.
Я хотела было бежать к нему,
но он дал мне понять, что хочет, чтобы я шла с толпой.
Так я и поступила.
Это произошло как раз вовремя,
поскольку всех работников Шульца вывели на так называемый «отсев».
Целых 48 часов нас отсеивали словно скот перед убоем.
В итоге половину людей вывезли прямо в Треблинку.
Погибли все дети и большая часть женщин.
За два месяца немцы убили 300 тысяч человек.
Любой еврей, вышедший за пределы назначенного жилого района,
подлежит смертной казни.
То же наказание ждет тех, кто укрывает евреев.
На «арийской» стороне меня встретила
жена папиного сослуживца.
Я представляла опасность для тех, кто меня прятал,
потому что было видно, что я еврейский ребенок.
Кажется, я нигде не задерживалась дольше, чем несколько дней.
По крайней мере, так я это помню.
А потом меня поместили к сестрам милосердия.
Мне было страшно,
потому что к тому моменту я полностью понимала,
что, если меня найдут, то мне конец.
Дома произошли некоторые изменения.
Отец теперь спит на диване, коротком и узком.
Мама измучена. У нее болит сердце, она переживает.
Она закрывает глаза на безопасность,
но надо признать, что она моральная опора дома
во все минуты сомнений и отчаяния.
Неожиданно к нам подселились две женщины.
Халина Белявска и Янина.
Их выселили, податься им больше некуда.
Поэтому они остались у нас.
Одной из этих женщин была Халина Хиршбайн,
которая тоже использовала фамилию Белявска.
- То есть Хиршбайн Халина? - Да.
- 1920 года рождения? - Да, как мой отец.
Белявска.
Послевоенный адрес: ул. Вильча 8/16.
Это недалеко от улицы Мокотовской, где жил отец,
и где они прятались и помогали друг другу.
А вторая - Янина Лакс.
Ул. Вильча 8/16.
Тот же адрес.
Мою мать тайком вывели из гетто,
и ее приютила семья,
у которой она оставалась почти всю войну.
Их фамилия была Гживачевские.
Они не хотели брать меня к себе, поскольку это было опасно.
Кроме того, они активно участвовали в Армии Крайова.
Когда мама выбралась из гетто,
она быстро оказалась у Гживачевских.
- И... - Я думаю, таков был план.
Вряд ли это была счастливая случайность.
Я почти уверена, что у меня в сейфе есть браслет.
Это, возможно, одно из тех украшений, что ей удалось сохранить.
И я об этом.
Я это точно знаю, она сама мне рассказывала,
что ее семья делала украшения, которые на самом деле
были маленькими слитками золота.
Это необычное...
Чтобы можно было отломать кусок, и прожить за это.
И из этого браслета тоже легко вынуть звено
и продать его.
Не знаю, кто помог маме сменить личные данные.
Ну, не Лаксы же?
- Должно быть, Гживачевские. - Понятия не имею.
Они могли иметь к этому отношение.
Как Лаксы и Халина оказались
в квартире Гживачевских остается загадкой.
Где они познакомились?
Думаю, они могли быть знакомы до войны,
но это лишь предположение.
Можете подойти?
Это документы выживших.
Оценивается, что выжить удалось около 10% евреев,
которые жили в Польше в 1939 году.
- Только 300 тысяч из трех миллионов? - Верно.
Халина Хиршбайн, она же Пелагия Белявска.
Пелагия была в поддельных документах, что оказалось очень полезно,
когда офицеры СС
явились в квартиру на Вильчей.
Конечно, у нас были «арийские» документы.
Госпожа Гживачевска нашла моей матери место,
когда я не могла остаться с сестрами милосердия.
Когда я жила с матерью, ее, должно быть, кто-то вычислил.
Была ночь,
и я услышала то, что пугает меня до сих пор.
Звук чьих-то шагов.
Кто-то поднимался по лестнице.
Мама открыла дверь, там стояли трое мужчин.
Двое в форме СС, один нет.
Информатор сел ко мне на кровать
и заговорил со мной на иврите.
Как тебя зовут, малышка?
Я не понимала этого языка.
Я посмотрела на него и совершенно невинно сказала:
«Извините, но я не говорю по-немецки».
И тогда эсэсовец ушел.
Неприятное событие.
У Халины и Янины прошел обыск.
Пока что отделались лишь деньгами, но шантаж может повториться.
Квартира раскрыта.
Я прошел офицерскую подготовку, и меня назначили в четвертую часть.
Я как раз сижу у себя в казарме.
В новых удостоверениях у всех есть какое-то звание.
У меня - лёшмейстер, то есть капрал.
Полковник произнес речь.
Мы обязаны помочь ему возродить дух Варшавской пожарной охраны
и превратить ее в дисциплинированную организацию военного толка.
В пожарной охране есть тайная организация «Скала»,
и сын коменданта пытается меня в нее завербовать.
Улица Хлодна и Мировские казармы,
где располагалась четвертая часть пожарной охраны,
были разделены границей гетто.
Пожарные, входившие в ряды движения сопротивления «Скала»,
как могли, помогали еврейскому населению.
Когда-то здесь были рельсы,
и находился люк в ливневый канал,
по которому еврейскому населению передавалась помощь,
а до восстания в гетто - оружие и боеприпасы.
Дорогая дочка,
в гетто осталось всего около 40 тысяч евреев.
Я вышел в последний момент и спрятался у Миськевичей.
Сразу же после этого, 19 апреля 1943 года,
в Варшавском гетто началось восстание.
Горстка скверно вооруженных людей
месяц противостояла танкам и автоматам,
без малейшей надежды на спасение собственной жизни.
Это было накануне Песаха,
когда проводится седер.
Вечер, когда евреи отмечают исход из Египта.
И следовательно, тема Песаха - это свобода.
А в гетто евреи не только были лишены свободы,
но и стояли перед лицом неминуемой смерти.
Немцы собрались вокруг стен гетто.
Там были военные, их прикрывали украинские части.
На станции стояли поезда, готовые вывозить евреев.
И в этот момент евреи решили начать восстание.
Первый день был по-настоящему волнующий.
Немцы отступили из гетто.
Супермены, великаны, вся немецкая мощь
против небольшой группы молодых евреев,
которым удалось их вытеснить.
Но у них хватало смелости и находчивости.
Они использовали коктейли Молотова,
короткоствольное и другое оружие.
И у них было кое-что, чего немцы не могли предвидеть:
они были готовы сражаться до последнего, ведь выбора у них не было.
Они бы так или иначе погибли.
Люди, сражающиеся за свою жизнь
и жизнь своего сообщества,
готовы сделать всё ради того, чтобы ее сохранить.
Во время восстания гетто было за стенами,
куда практически ни один поляк не мог проникнуть.
Но тут перед нами изображения,
украденные прямо изнутри.
Это малоформатная пленка с полукадровой разметкой,
и видно, что перфорация повреждена.
- Снизу. - Каким фотоаппаратом они были сняты?
Моя первая ассоциация: Kochmann Korelle K 1932 года.
ГЖЕГОЖ КВОЛЕК ФОТОГРАФ
Кассета с одной стороны, с другой - лишь катушка.
Но если это была комбинированная кассета,
то при перемотке пленки возникало сопротивление,
и тогда шестерня могла повредить перфорацию,
а пленка не перемещалась на 20 миллиметров,
и нужно было сделать один черный кадр,
чтобы промотать пленку
и быть уверенным, что кадры не будут перекрываться.
Но если делать фотографии в движении, еще и тайком,
тогда кадры могут перекрываться.
Такой миниатюрный, легко его спрятать.
В карман помещается.
Прошел месяц, наполненный страшными событиями,
которые могут глубоко отпечататься на психике молодых.
Утром звонили из части и велили немедленно явиться.
Марыся жутко злится, что вместо того,
чтобы поехать к ней, я отправился в гетто.
В гетто творится настоящий ад.
Коллеги рассказывают о решимости еврейских бойцов,
о боевом духе всего еврейского населения.
Немцы несут немалые потери.
Им приходится брать дом за домом,
не оставляя пленных.
Идут регулярные бои.
Я жил в районе, откуда нас выселили,
когда строили гетто.
Поэтому история гетто
и история моей жизни в каком-то смысле пересекаются.
Эти образы запечатлились у меня в голове, хотя я и был ребенком.
Эту фотографию сделал Лешек.
Здесь были въездные ворота в гетто со стороны улицы Налевки.
Здесь видны горящие здания, которые находятся вот тут на карте.
Эта фотография была сделана отсюда,
и показывает она этот участок.
С этих фотографий начинается пленка,
которая будто с самого начала была готова
документировать историю.
Здесь, скорее всего, немецкий солдат,
следящий за тем, чтобы эти здания сгорели.
Немцы прибегали к поджогам как к способу подавления.
Нам не разрешают тушить пожары.
Наша задача - охранять заводы, работающие для немцев,
а также не допускать распространение огня на другие районы Варшавы.
Спустя две ночи я был сыт по горло.
Я так измотался, что сел на доски.
Дней десять я не раскладывал на ночь расладушку в казарме.
Мы всё время были в огне.
Обычно это выглядит так.
Немцы сообщают нам, что горит такая-то и такая-то улица,
номера домов от и до,
и велят нам защищать эти конкретные здания.
ВАРШАВА УЛИЦА ЛЕШНО 80/82
На этой фотографии мой отец.
Это папа.
Тут мы видим интересную, но необъяснимую ситуацию.
Немецкий солдат, по всей видимости, позирует перед камерой,
так что тут точно что-то такое произошло.
Это какая-то серая зона.
Фотографировать было запрещено,
но немцы иногда закрывали на это глаза.
Роль Гживачевского в качестве фотографа
невероятно важна, ведь это двойная роль.
У него есть фотоаппарат,
и он даже может сфотографироваться с самим капралом Вермахта,
но в то же время он тоже шпион,
который тайком вывозит кадры.
Ключевая деталь этих фотографий - это окна
и фрагмент здания,
стоящего по той стороне улицы.
В городском архиве мне удалось найти
довоенную фотографию этого дома.
Обратите внимание на этот карниз.
Высота окон одинакова.
Здесь отчетливо виден изгиб трамвайных рельсов.
Так что этот кадр был сделан с угла этого дома.
Тут показано, как это выглядело в 1944 году.
Видно, что гетто полностью разрушено,
но здание больницы сохранилось.
ВАРШАВА БОЛЬНИЦА СВЯТОЙ СОФИИ
Здравствуйте.
Отсюда он сделал эти снимки.
Он делает серию фотографий.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь...
Восемь фотографий именно в этой последовательности,
что видно на негативе.
Это целая история.
Эти фотографии были сделаны тайком, чтобы немцы не узнали.
Практически видны лица этих людей.
Идут маленькие дети.
Что чувствует человек, который знает,
что идет туда, откуда нет пути назад?
Трудно себе это представить, но вы можете увидеть это на фото.
Посмотрите.
Грузовик и окна тут стыкаются.
Здесь у нас такая ситуация.
Тут видна женщина, которая идет
и смотрит в сторону,
а на второй фотографии виден конец ее локтя,
так что эти два снимка связаны друг с другом.
А здесь...
Здесь...
Трамвайные рельсы соединяются более-менее так.
И как будто из четырех фотографий складывается одно изображение.
Как по мне, это такое своего рода прощание с людьми, которые на глазах
у Гживачевского проходят и исчезают.
Евреев, бежавших от огня, сгоняют на сборный пункт,
так называемый Умшлагплац.
Раненых и больных убивают на месте.
Спасать их запрещено.
Затем евреев ведут к подъездному пути,
откуда их вывозят в неизвестном направлении.
На Умшлагплац приезжал поезд, скорее всего, толкаемый локомотивом.
Людей сгоняли на рампу,
грузили в вагоны,
и поезд отправлялся.
Поезда смерти направлялись на восток, в Треблинку.
Лешек возвращается с миссии, пленка в фотоаппарате.
Идет со своей невестой Марысей, моей мамой, на прогулку.
Красивая фотография моих родителей. Очень трогательно.
Здесь моя мама и сестра отца, тетя Дануся.
Кто эта третья женщина, не знаю. Знакомая, наверное.
Тетя Дануся, это сестра отца.
Какой контраст между их жизнью,
весной, потому что это апрель,
и разрушенным гетто.
Гетто и моими родителями.
Это прекрасный пример того,
как Варшава тогда была разделена на два мира,
связанных друг с другом топографически,
но так далеких друг от друга.
ВАРШАВА УЛИЦА МОКОТОВСКА 85
Здравствуйте, меня зовут Мацей Гживачевский.
Мой отец жил в этой квартире во время войны.
Здесь была большая гостиная.
А тут проход в кухню.
Здесь ванная.
Постучу.
Эта пленка со снимками восстания проявлялась именно здесь.
А здесь выход на лестничную площадку.
Здесь была такая антресоль,
и в ней пряталась Рома.
То недолгое время, что я провела там, я провела в крохотной антресоли,
которая была над кухней.
Нельзя было двигаться.
Нужно было сидеть очень тихо.
Здесь временно проживали два немца.
Один приходил утром, сидел на кухне,
пил кофе и читал газету,
а в той атресоли жила Рома, которая сидела тише воды, ниже травы.
В тот момент я, кажется, уже умела читать.
Я могла долго сидеть молча
и читать.
Это буквально спасло мне жизнь,
ведь если бы кто-то узнал,
что Гживачевские скрывают у себя евреев,
то их бы убили.
Вернувшись в гетто,
я узнал, что пожарные чемоданами вывозят
одежду, постельное белье, всякую мелочь, фарфор.
Объясняют это тем, что у этих вещей уже нет хозяев.
Однако немцы считают это мародерством
и вынуждают нас пресекать такие действия.
Положить этому конец нам удалось очень быстро.
На переднем плане мы видим трех пожарных,
но на заднем плане
стоит немец, который тоже фотографирует.
Гживачевский показывает ситуацию,
которая часто случалась во время Холокоста.
Немцы, фотографирующие свои преступления.
Это улица Новолипе в сторону улицы Смоча.
Это фотографии их рапорта Штропа.
Вот стоит Штроп. Генерал Юрген Штроп.
РАПОРТ ЮРГЕНА ШТРОПА
Я запретил использование камер во время действий в гетто.
Но приказ генерала Крюгера составить отчет
включал предоставление фотографий.
Всё должно быть сделано быстро.
Полагаю, что эти снимки сделала служба безопасности СС.
Я написал рапорт «Еврейского квартала в Варшаве больше не существует!»
для Генриха Гиммлера, Крюгера и себя.
Это будет ценным материалом для истории, фюрера,
будущих исследователей Третьего рейха,
националистических поэтов и писателей,
и, прежде всего, для документирования наших усилий,
которые предпринимает нордическая раса и немцы,
чтобы избавиться от евреев в Европе и во всем мире.
Чуть ли не каждый день мы видим генерала СС Юргена Штропа,
который управляет всей операцией.
Вместо того, чтобы тушить, мы смотрим, как пылает гетто.
Вместо того, что спасать людей, мы наблюдаем за их страданиями.
Нас постоянно контролирует немецкая полиция и СС,
и какая-либо попытка помочь может иметь тяжелые последствия.
С этого места Лешек сделал фотографию.
Гживачевский рискует жизнью, делая этот снимок.
Он стоит здесь за пожарными.
Тот, который стоит ближе к объективу,
явно смотрит на здание,
но второй отворачивается от здания.
Они не могли показывать свои эмоции.
Ведь для немцев это позитивная ситуация:
«Так и должно быть!»
«Евреи и должны прыгать, они не люди».
Но у пожарных другие эмоции.
Евреи, оставшиеся в зданиях
после поджога,
горят живьем.
Целые группы, отрезанные пламенем, бегут на верхние этажи,
а когда пламя их настигает,
они спасаются от огня, прыгая с балконов на мостовую.
Целая семья, спрыгнувшая с балкона, умирает на месте.
Бежать было некуда,
а мы не могли им помочь, несмотря на технические возможности.
Похоже, что это то же самое место.
Тот же дом.
По окнам видно.
И балконам.
Это то же здание, которое фотографировал мой отец.
А значит, тогда, когда был отец, была и немецкая пропаганда.
И тут тоже.
Судя по балкону, это то же самое здание.
На обеих фотографиях видна трамвайная сеть.
У балкона на четвертом этаже одинаковая баллюстрада.
На фотографии немцев окно слева открыто,
а окно справа закрыто.
На фотографии отца то же самое.
Это будто нехватающее фото, которое отец не мог сделать.
Сделав первую фотографию, Лешек пришел сюда.
Именно здесь происходила эта трагедия.
Это досадный, но небольшой несчастный случай,
но в то же время сбежалось несколько человек.
Естественная человеческая реакция.
Как это оживляет трагедию тех людей.
И никого нет.
Помочь им некому.
Нет такой возможности.
И не потому, что никто не хочет, а потому, что не может.
Эти две фотографии представляют собой целую историю.
Немцы собираются в месте,
где лежат тела тех, кто выпрыгнул.
Для меня это очевидно.
Но если присмотреться,
то здесь отчетливо виден чей-то силуэт
или скорее голова и плечо этого человека.
Это, скорее всего, евреи, которые выходят из бункера
или из этих ворот.
Эти две ситуации похожи.
С одной стороны,
лежат тела тех, кто выскочил из окна.
А с другой, выходят эти евреи,
которые вот-вот простятся с жизнью.
Под руинами сгоревших домов,
в подвалах, так называемых бункерах, всё еще есть евреи.
Эти люди, которых оттуда выводили,
пожалуй, до конца жизни останутся у меня в памяти.
Лица не людей, а полуживотных, с пустым и безумным взглядом.
Глаза, зажмуренные от солнечного света.
Они несколько недель сидели во мраке подвалов.
Изнуренные голодом, испуганные, грязные.
Их расстреливали массово.
Еще живые пробираются через тела уже убитых.
Всё гетто сожжено дотла, кругом сплошные развалины,
словно в вымершем городе,
постарадавшем от некой огромной катастрофы.
Катастрофы войны.
Увиденное им в гетто оставило неизгладимый след.
Это чувствуется в его дневниках. Он стал более зрелым.
Изменился.
После всех этих бессонных ночей и неустанной работы я вернулся домой.
Им на смену пришли дни спокойствия, к которым мне никак не привыкнуть.
Я стал скрытным.
Замкнулся в себе, словно улитка в раковине.
Он нес в себе бремя увиденного,
но мало кому об этом говорил.
Мы подошли к концу пленки.
Гживачевский фотографирует свою невесту
и делает автопортрет.
Если кто-то спросит,
кто такой пожарный Гживачевский, который был в гетто?
То коротко можно ответить, что очевидцем
в таком очень глубоком экзистенциальном смысле.
Через полтора года после восстания в гетто из квартиры на Мокотовской,
под командованием моего деда Станислава Гживачевского,
выходит повстанческий взвод, чтобы отбить штаб-квартиру гестапо.
Тем временем отец задействован в пожарной службе для восстания.
Тот день стал важным переломным моментом.
Я пытаюсь...
Пойдемте уже.
ВАРШАВА, 1944 ГОД
Дорогая Рома,
1 августа 1944 года
началось Варшавское восстание против немцев.
В это время ты была в Воломине под Варшавой у сестер милосердия.
Мама пришла ко мне
и вместе мы вернулись через подвалы к Гживачевским.
Тем временем немцы уничтожали город с земли и воздуха.
Восстание унесло жизни 200 тысяч,
оставило бесчисленное количество раненых,
а 80 процентов всех зданий превратилось в руины.
В январе 1945 года
началась советская наступательная операция.
Немцы исчезли за одну ночь.
Миновав советские части, мы двинулись в сторону Воломина,
чтобы найти сестер милосердия и узнать, что случилось с тобой.
Там мы узнали, что тебя эвакуировали.
Я снова оказалась в Варшаве.
Город был разрушен до неузнаваемости.
Полностью разрушен.
Я не знала, где мои родители и выжили ли они.
Ничего не знала.
Я пыталась отыскать знакомое место.
И, о чудо, один из домов на «арийской» стороне,
в котором мы жили, остался целым.
ВАРШАВА УЛИЦА МОКОТОВСКА 65
Я зашла внутрь
и принялась звонить во все двери.
На следующее утро я увиделась с отцом.
К тому моменту он уже связался с мамой.
Вот так и закончилась
моя сага.
ВАРШАВА, 1946 ГОД ТЕРРИТОРИЯ БЫВШЕГО ГЕТТО
Историческая комиссия решила изучить немецкие преступления
против еврейского населения в Польше.
Для этого комиссия собирает
все напечатанные и написанные от руки материалы.
Поэтому они собирали тоже такие документы,
как фотографии.
Известно, что уже в 1946 году
в их распоряжении были пять фото, сделанные вашим отцом.
Уже в 1946 году
публикуется книга под названием «Восстание в Варшавском гетто».
Ее автор, Юзеф Кермиш, первым исследовал Холокост.
В свою книгу он включил фотографии, сделанные вашим отцом.
Мы считаем, что это фотоотпечатки первого поколения.
На обороте имеются ценные сведения.
На них очень детальные описания.
Мы знаем, где и когда именно фотографии были сделаны.
Предположительно только фотографу были известны эти сведения.
- Не думаю, что это... - Почерк вашего отца?
Очень интересно.
Мне кажется, что это почерк Гилария Лакса.
Так что, может, это он принес эти фотографии сюда в 1946 году.
Все пережили войну.
Мои родители поженились в 1946 году
и переехали в Гданьск.
Отец очень хотел жить в Гданьске, хотел стать моряком.
Он окончил судостроительство
и до конца жизни занимался кораблями.
А Лаксы в 1951 году уехали
в США.
В конце 1950-х отец получит от Гилария письмо,
в котором он просил прислать ему фотографии,
сделанные во время восстания в Варшавском гетто.
Когда отца отправили в командировку
на верфи в Бирмингеме, в Северной Англии,
тогда отец, возможно, послал эти 12 фотографий.
Считал, что так они с большей уверенностью доедут до США
и обойдут цензуру коммунистической власти.
Мы были под советской властью,
поэтому любые контакты с США вызывали подозрения.
Сейчас, спустя годы,
Рома - последняя свидетельница, пережившая те времена.
Из всей семьи осталась только она.
Дорогая Рома,
я бы хотел, чтобы эти фотографии остались для будущих поколений.
Конечно, я мог бы связаться с «Лайф» или «Пост»
и еще и заработать на этом, но я не хочу такие деньги.
Эти фотографии необходимо передать в соответствующий исторический архив.
Подумай и сообщи мне, куда, по-твоему, их стоит направить.
Это копии тех 12 фотографий,
которые мы получили в 1992 году
в Мемориальном музее Холокоста США в Вашингтоне.
Полагаю, что после смерти Гилария Лакса
его семья решила пожертвовать эти фотографии нам.
Мы сразу же сочли их невероятно уникальными.
Те 12 фотографий мы посчитали оригинальными,
поскольку на тот момент это были единственные существующие копии.
Теперь же оригиналом считается негатив.
И всего из гетто есть 33 фотографии.
Мужчина посередине - это однозначно Гиларий,
а женщина справа
в шляпе и с меховым воротником - это однозначно мама.
Ощущение, что это уже после ее приезда в Нью-Йорк.
Лешек был ей как брат.
И всё же я думаю, что демоны тех времен преследовали ее.
По-моему, у нее было ПТСР.
Как-то раз ее госпитализировали, возможно, после попытки самоубийства.
Казалось, что это прошлое, но оно ее не отпускало.
Дорогая дочка,
если вообще есть какая-либо цель этих воспоминаний,
то это лишь то, чтобы сохранилась память об этих постыдных временах,
чтобы люди, рожденные в мире и достатке
и верящие в ценность нашей цивилизации,
смогли понять, что может еще произойти в будущем,
если они позволят относиться к себе, как к собакам.
Видишь, как-то я сумел подойти к концу моих воспоминаний.
Всё, что было потом, ты уже и сама помнишь.
Я Дорота Гживачевска, дочь Лешека.
- Можем говорить по-английски. - А вы как предпочитаете?
Это для вас целый альбом.
РОМА ЛАКС-КАПЛАН ДОЧЬ ГИЛАРИЯ ЛАКСА В 2024 ГОДУ
Збигнев Лешек Гживачевский.
Это Варшавское гетто.
Восстание в гетто.
- Я изо всех пыталась это забыть. - Я знаю.
- Лешек. - Вы узнали Лешека?
- Да. - Вы его узнали.
Благодаря Лешеку и его семье
мы с родителями выжили.
Красивая фотография
- и мама тоже. - Спасибо.
Полагаю, ее уже нет в живых.
- Ее не стало 11 лет назад. - Как жаль.
- Вы не против, если я... - Разумеется.
О, это я помню.
Да.
Я столько лет пыталась стереть это из памяти.
Для меня это моя семья.
Моя история.
Эти люди, как я знаю, погибли.
Мы должны помнить об этом, это часть истории.
Это не только частица евреев.
Если мы забудем об этом, это случится снова.
Мы должны помнить об этом, помнить свою историю.
Всё, хватит.
У всех семей есть своя история, и вы - моя история.
И это не только моя история,
но и история
Польши
и частично Америки, потому что мы здесь
отчасти именно из-за этого.
РОМА, ЕЕ РОДИТЕЛИ И ХАЛИНА ПЕРЕЖИЛИ ХОЛОКОСТ,
И ЭМИГРИРОВАЛИ В США.
ЛЕШЕК ИСПОЛНИЛ СВОЮ МЕЧТУ И ДО САМОГО КОНЦА
БЫЛ СВЯЗАН В МОРЕМ.
ДРУЗЬЯ ПОМНЯТ ЕГО КАК МОРЯКА И ФОТОГРАФА-ЛЮБИТЕЛЯ
СЫН ЛЕШЕКА, МАЦЕЙ, УЧАСТВОВАЛ В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ОППОЗИЦИИ
И ДВИЖЕНИИ «СОЛИДАРНОСТЬ», КОТОРЫЕ ИЗМЕНИЛИ ИСТОРИЮ ПОЛЬШИ.
Перевод: Алина Бурмистрова Iyuno